Крепость души моей стр. 558
исполины срастались в единое целое. Кольцо пламени взметнуло жадные языки к небу, обратив мутную серость в пожар. Кармин, пурпур, багрянец; желток, охра… Жар выедал глаза. Сохли губы, саднило кожу. Пламя раскачивалось армией королевских кобр. Изгибалось ордой бесстыжих танцовщиц из стрип-баров. Вставало серией взрывов, сделав все поля минными. И наконец двинулось на город, смыкая кольцо.
Первыми взлетели на воздух заправки.
Горящий бензин растекался во все стороны. Обломки резервуаров крушили жалкую свору киосков, притулившихся рядом. Смятые в хлам, катились жестяные банки с «Кока-колой» и «Туборгом»; лопались, испаряя взбесившийся кипяток. Шланги – кубло гибнущих змей – извивались, корчились, плавились. С
большой высоты упала ярко-красная колонка для дизтоплива; за ней – вторая. Дверцы от металлических ящиков отлетели к трассе. Краска на дверцах шла пузырями.
Горел аэропорт. Бились в агонии, тщетно мечтая уйти путями небес, умирающие драконы – «Боинги» на летном поле. Делалась мягкой сталь терминалов; брызгами летели стекла. Горелой резиной несло от автобусов и такси, брошенных на стоянке. Словно пьяный, качался бетонный забор. Когда он рухнул, звука падения не было слышно – все перекрыл рев огня.
Над очистными сооружениями вставало бурое облако. Вонь ползла больной старухой, всхлипывая и причитая. Насосные станции, основной и дублирующий коллектор, комплексы биологической очистки – все делалось прахом, бесполезной рухлядью. Высыхал, трескался массив илового осадка. Пар ворочался медведем в берлоге – грязный, запаршивевший, клокочущий глоткой зверь. Лез наружу, превращая район в баню.
Обугливались многоэтажки спальных районов. Огонь жрал их, как ребенок-дебил – хрустящую «соломку»: чавкал, сопел, пускал скверно пахнущие слюни. Обгрызал балконы, сплевывая остекление; слизывал дорожки расплавленного битума. Дома кренились, сдавались победителю, накрывали пространство лавиной кирпича, блоков и сухого цемента. Детские площадки, гаражи, школы целиком скрывались под оползнями. Торговые центры встряхивало, словно от землетрясения. Пламя вырывалось из окон, легкомысленно швыряясь хлебопечками и кондиционерами, стиральными машинами и бойлерами.
Метро стало крематорием. Плотные массы жара неслись по тоннелям, завывая волчьей стаей. Их движение подхватывало составы, обдирало на ходу стены вагонов, гнало скелеты по жерлам путей – и выбрасывало на обезумевшие станции. В переходах стоял гул: ровный, мощный. Потолки проседали, из труб, ломающихся под своей тяжестью, хлестала вода, закипая.
На месте здания обладминистрации бушевал костер.
Горисполком сгорел минутой раньше.
Падали памятники: мягкой делалась бронза, крошился гранит постаментов. На подземных автостоянках задыхались четырехколесные динозавры. Пятизвездочный отель в центре окутался черным дымом. Роняя галереи, связывающие корпуса, весь в стеклянной пыли, отель валился на соседнюю гостиницу, из недорогих, будто насильник на жертву. Когда они столкнулись, запылал сквер напротив. В огне призраком вставал куб оперного театра, держась до последнего. Пересохшие фонтаны молили о капле воды. Карточным домиком сложился киноконцертный зал. Земля содрогнулась – это упала громада университета. И еще раз, когда пал Дом Государственной промышленности. И еще – областная клиническая больница. Дальше земля вздрагивала постоянно, не считая павших.
Горело.
Пылало.
Вспыхивало.
А когда отгорело и отпылало, на руинах зашевелились люди.
08:32…листьям в дубравах древесных подобны сыны человеков…– Почему нас не взяли на небо? – спросила девочка Света.
– Что? – крикнул дядя Яша. – Что ты говоришь?
Он плохо слышал.
– Почему не взяли? К бабушке?
– Не заслужили, – ответил дядя Яша.
В дыму и копоти, в пепле и саже – живые, живые,