Крестины стр. 2
призывая новорожденного в первый раз посетить дом господень.
За людьми увязалась собака. Она прыгала вокруг них, и они бросали ей конфетки.
Двери церкви были распахнуты. У алтаря ожидал священник, высокий рыжий малый, худощавый, но крепкий и тоже из Дантю: ребенку он приходился дядей, его отцу — братом. Он совершил обряд и нарек племянника Проспером-Сезаром; отведав крестильной соли, тот расплакался.
После службы семейство подождало на паперти, пока аббат снимет стихарь, и двинулось к дому. Теперь шли быстро: все заждались обеда.
Ребятишки бежали следом, и всякий раз, когда им бросали пригоршню конфет, начиналась отчаянная свалка с рукопашной и драньем волос; собака тоже бросалась за лакомством в общую схватку; ее оттаскивали за хвост, уши, лапы, но она была еще упорней, чем детвора.
Повитуха, приустав, попросила шедшего рядом аббата:
— Послушайте, господин кюре! Может, понесете племянника, пока я передохну? А то у меня все внутри свело.
Священник взял ребенка, чье белое платьице казалось на фоне черной сутаны большим светлым пятном, и растерянно поцеловал свою легкую ношу — он не знал, как ее держать, куда пристроить. Все рассмеялись. Одна из бабушек крикнула издали:
— Признавайся, аббат: жалеешь, наверно, что у тебя такого не будет?
Священник промолчал. Он шел большими шагами и, не отрываясь, смотрел на
голубоглазого малыша, потому что ему ужасно хотелось вновь расцеловать эти кругленькие щечки. Он не вытерпел, поднял крошку повыше и прижался к нему губами.
Отец новорожденного гаркнул:
— Эй, аббат, если вздумаешь своего завести — только шепни!
И посыпались шутки, обычные крестьянские шутки.
Едва сели за стол, грянула настоящая буря тяжеловесного крестьянского веселья. Оба младших Дантю сами собирались жениться; невесты тоже были тут — их пригласили прямо к обеду, и гости без устали прохаживались насчет потомства, которое воспоследует от этих браков.
Грубые, густосоленые остроты вгоняли хихикавших девушек в краску, а мужчины — те просто помирали со смеху, грохая кулаками по столу и отчаянно горланя. Отец и дед состязались в непристойностях. Мать улыбалась, обе старухи тоже веселились вовсю, уснащая разговор скоромными намеками.
Священник, привычный к мужицкому разгулу, спокойно сидел рядом с повитухой, трогая пальцем губки племянника и стараясь его рассмешить. Ребенок, казалось, изумлял кюре, словно тот никогда не видел грудных детей. Он смотрел на младенца задумчиво и пристально, мечтательно и серьезно, и в нем просыпалась нежность, незнакомая, странная, острая и чуточку печальная нежность к этому крохотному, слабенькому существу, сыну его брата.
Он ничего не слышал и не видел — только глядел на малыша. Ему хотелось положить новорожденного к себе на колени, потому что грудь и сердце кюре все еще были полны сладостным чувством, которое он испытал, неся племянника из церкви. Эта личинка человека умиляла его, словно он прикасался к несказанной тайне, впервые представшей перед ним сегодня, к высокой и святой тайне воплощения новой души, к великой тайне рождения жизни, пробуждения любви, продолжения рода и всего непрестанно идущего вперед человечества.
Повитуха, раскрасневшись, блестя глазами, налегла на еду, но ее связывал младенец: он мешал ей придвинуться к столу.
Аббат предложил:
— Дайте его мне. Я не хочу есть.
Он опять взял ребенка, и все вокруг разом исчезло, как бы стерлось. Он не сводил глаз