Кривоград, или часы, по которым кремлёвские сверяют [журнальный вариант] стр. 13
Да не, каки там шутки, — тут Утятьев перешел на шепот. — Ты, брат, вопроса не заостряй, мало ли кто тут сидит по соседству. Подумаешь, аэропорт на холме, эка невидаль. Зато народный керосин экономится, понимать надо…
Я вспомнил о прогнозах Римского клуба, пускай они и ошибочны, а нефтепродукты экономить надо. Иначе грядущие поколения нас не похвалят, ох, не похвалят. Для кого ж мы тогда так живем, если не для грядущих поколений. А они тоже будут жить для своих грядущих поколений, только вот без нефти им жить будет не на что. И может прерваться связь времен.
— Конечно, слухи разные циркулировают, — продолжил Утятьев еле слышно. — Мол, самолеты бьются чуть не каждую неделю. Но это брехня, это безответственные экстремисты болтают, вот кто. И уж, конечно, не каждую неделю, каждую неделю — эт, брат, чепуха… Веришь?
— Верю, — кивнул я.
— Зато экономия, брат, большая получается. Такая экономия на керосине, прям дух захватывает. Кирпичов, эт секретарь наш, он всё сам придумал и еще при Брежневе орден за это дело получил, понял-нет? Правда, сам-то он, секлетарь, эт по-кривичски, секлетарь, с другого аэродрома летает, с военного, просто ему дотуда с дачи ближе, вот и всё, а то летал бы с этого. Понял-нет?
— Более-менее, — ответил я, чтобы не огорчать Утятьева.
Тут подали трап, и мы вышли из самолета вместе с беспокойной, прущей напролом оравой пассажиров.
Я увидел, так сказать, новое небо и новую землю. Небо застилали черные тучи, землю покрывал смешанный с копотью снег. Промышленность старалась вовсю.
Аэрофлотская пастушка собрала пассажиров в гурт и повела к зданию аэропорта.
— На таможне, брат, не волнуйся, — заговорил Утятьев, шагая рядом со мной по зальделому бетону. — Ежли будут чего отбирать, отдай добром, не связывайся, нехай подавятся. А я тебя потом возле справочной встречу.
— Вы сказали, на таможне? — мне показалось, что
я ослышался. — На какой такой таможне?
— Известно, на какой. На нашей, кривоградской. Я-то отдельно пройду, потому как я командированный. А ты не волнуйся. Ежли чего найдут, просто отберут, ничего тебе не сделают.
— У меня и находить-то нечего, — ошарашенно промолвил я.
Действительно, я не вез ни наркотиков, ни оружия. Не имею такой привычки.
— Ну вот и славненько, — обрадовался Утятьев.
Мы вошли в здание аэропорта через широкие стеклянные двери. В багажное отделение мы с Утятьевым не пошли, поскольку вся наша ручная кладь, портфель и чемоданчик, находилась при нас. К барьеру с вывеской «Таможенный контроль» выстроилась мощная, навьюченная, на версту пахнущая колбасой очередь. Я пристроился в хвост. Утятьев ободряюще похлопал меня по плечу и свернул куда-то налево. Там, где барьер заканчивался турникетом, он предъявил таможеннику паспорт и командировочный бланк; тот прочитал, сличил фотографию и кивнул, пропуская Утятьева на его малую родину.
Между тем возле столов, где шел досмотр, произошла заминка и разгорелась свара.
— Как это нельзя?! Почему это нельзя?! — надсаживалась дородная женщина в нейлоновой шубе и люрексном платке.
— Сказано вам, полукопченую нельзя, — меланхолично парировал молодцеватый таможенник, роясь в ее чемодане.
— С каких это пор?!
— А вы не кричите, не кричите, я