Кто твой враг стр. 125
с ними. Она, похоже, и не подозревала, что ему больше всего хочется зажить семейной жизнью, вернуться к преподаванию.
Норман потянулся за следующим бокалом, и тут его хлопнули по плечу.
Низенький, тщедушный брюнет с мелкокурчавой шевелюрой, в очках с роговой оправой и практически полным отсутствием подбородка злобно скалился. Это был Хейг, социолог. Он хлопнул Нормана по плечу и раз, и два, и три. Норман шатко повернулся.
— Небось воевали в Испании?
Голос у Хейга был пронзительный, трескучий.
— Что-что? — переспросил Норман.
— Вивиан сказала, вы воевали в Испании.
— Ну воевал, — сказал Норман, предвкушая последующую похвалу.
— Это там вас ранило?
— Нет. Я был летчиком.
— Летчиком?
— Канадских военно-воздушных сил. Меня сбили над Ла-Маншем.
Около них кучковались красотки, поэтому Норман был непрочь, чтобы его отрекомендовали получше.
— Не хочу вас обидеть, — сказал Хейг, — но физическая храбрость, по сути, не что иное, как следствие неразвитости.
— Господи, — сказал Норман, — ничего геройского я не совершил.
Хейг резко, точно нож, раскрыл руку, наставил белый, острый, как лезвие, палец на Вивиан.
— Его наградили, так ведь? — спросил он.
— Чистая формальность, — сказал Норман. — Если участвовать в стольких вылетах, награду присуждают автоматически.
— Тем не менее что было, то было: вас наградили.
— Ей-богу, я — кто угодно, только не герой.
— Но когда Испанию разгромили, вы там были?
— Да, только…
— То-то и оно, — сказал Хейг.
— Вы правы, — сказал Норман. — Я — герой.
Хейг отчалил, на губах его играла торжествующая улыбка. И тут Норман впервые осознал, что, с точки зрения Хейга и его присных, он — персонаж, стареющий левак, неудачник и зануда, реликт несуразной эпохи, что-то вроде пианолы. И забился в угол, где было сравнительно пусто.
Сникнув, он притулился в углу, и тут в памяти его всплыло нечто давным-давно вычитанное в каком-то атласе. Неподалеку от острова Ванкувер простирается обширная морская территория, известная, как зона молчания. Туда не проникает ни один звук. Там царит тишина. И так как ни сирена,
ни гонг не предупреждают пароходы об опасных рифах, дно зоны молчания усеяно обломками крушений. Сейчас у нас, думал Норман, не что иное, как эпоха молчания. Время сшибок. Край, усеянный обломками крушений. Время, когда абсолютные ценности заменили предубеждения и позиция по ту или иную сторону фронта, это и время сплотиться. Время, когда героев заменили дутые величины, когда измена, если к ней приглядеться, сходила за верность, а вера, честь, смелость стали разменной монетой ловких политиканов, это и время, когда надо выстоять. Выстоять — вот самая большая доблесть.
Если было время пополнять ряды защитников баррикад, думал Норман, значит, есть время пропалывать свой сад. Валюта революции не в ходу, пока обе тирании накапливают большие бомбы. Каждая эпоха создает свой стиль. И сейчас время бросать монетку в шапку слепого, приобщать широкие круги к стоящим фильмам, время играть в их игры, но совершать свои ошибки, время ждать и время надеяться. Враг уже не всесильный хам справа или бессильный кисляй слева. Ни к одному из сообществ нет доверия. Враг, не разбирая дороги, мчит на тебя с обеих сторон. Врага, пусть он и неразличим, распознать можно. Враг знает, что его дело правое. Знает, что тебе нужно, считает себя выше моральной мелочишки. Чарли промолчал, Джереми распустил язык, Карп наш,