Купол на Кельме стр. 134
хотя он никого еще не знал.
– Я пошел бы, – вздохнул Ларион, – да вот болезнь у меня – как вступит под лопатку, так и не выходит, хоть караул кричи.
– А в Союзпушнине говорят, будто ты тысячу сто белок сдал и двадцать горностаев… и будто бы три медвежьи шкуры. Это кто добыл? Баба твоя?
– Да ведь то зимой. А сейчас вступило.
– Бутылкой потри – полегчает.
– Да нет, куда. С шестом мне тяжело…
Я не очень уговаривал старика. Незачем было брать в экспедицию человека, которому трудно работать шестом. Но, когда я поднялся, чтобы уходить, Ларион сказал неожиданно:
– Завтра дровец запасу, полечусь.
На другой день я присутствовал при этом лечении. Ларион растопил тесную деревенскую баньку и, забравшись на полок, кряхтя, растирал спину муравьиной кислотой. Я попробовал помыться за компанию, но через минуту выскочил как ошпаренный. Пока я, дрожа на ветру, одевался под стенкой, до меня доносилось довольное фырканье. И немощный старик еще полчаса охал в этом пекле. Потом он показался, распаренный, с посоловевшими глазками, весь красный, как свекла, от макушки до пяток. Выбежав из баньки, он окунулся в ледяную Югру, а затем, прикрывшись веником, прошествовал в дом. Так как от этого лечения он не умер на следующий день, я решил, что не найду человека выносливее, и, не колеблясь, принял его на работу.
5На третий день ветер стих, и Фокин привез Николая, еще через день – Глеба, затем Левушку. Студентов я отдавал в распоряжение Пантелеймона – они должны были строгать, конопатить, смолить. Старик был доволен помощью, похваливал:
– Молодец, паря, стараешься. – И неизменно добавлял для равновесия: – А руки у тебя дрянь.
На шестой день Фокин сделал два рейса с грузом, без людей. Теперь мы ждали Маринова и Ирину.
Ирину я ждал несмотря ни на что. Мне не удалось заглушить любовь за неделю, как не удалось за два года на фронте.
Пусть Ирина сказала: «Забудь, я не способна любить». Не хочу забывать, не хочу уступать! Что-то слишком уступчив я, слишком легко устраняюсь.
Но, если любви нет, нельзя ли ее пробудить?
Люди опытные пожимают плечами. «Любовь дело темное, – говорят они. – Кому как повезет».
Но ведь возникает же она как-нибудь. Вырастает из уважения, благодарности, жалости, восхищения, что ли?
Вот Ирину сейчас восхищает Маринов. Она восхищается, может полюбить, если еще не полюбила. Чтобы победить Маринова, надо превзойти его. В чем?
И, когда, спускаясь с лесенки самолета, улыбающаяся Ирина подает мне руку, у меня чуть не срывается совсем недружелюбное: «Мы еще посмотрим, чья возьмет!»
1Проводить меня проводили, а улететь не удалось.
Сначала мешала низкая облачность. Тяжелые беловато-серые тучи ползли над аэродромом, задевая за верхушки елей на холмах. Ночью пошел дождь, а когда он кончился, тоже нельзя было сразу лететь – аэродром должен был подсохнуть. К счастью, подул ветер, развеял тучи.
Я было приободрился. Но оказалось, что ветер боковой, при нем нельзя взлетать…
Наконец аэродром подсох, а ветер утих. Я сел в тесную кабину, положил на сиденье напротив два чемодана, к себе на колени третий.
Фокин сказал:
– Контакт.
Механик ответил:
– Есть контакт! – и крутанул винт…
Но тут прибежал синоптик с известием, что в Усть-Лосьве гроза. Я выгрузил три чемодана