Купол на Кельме стр. 17
тридцать первого утром.
Мы уже выносили багаж на крыльцо, когда он прибежал, запыхавшись, и, ликуя, объявил: «Тройка!» Некогда было стыдить или сочувствовать. Я тут же послал его за грузовым такси. Мы прибыли на товарную станцию без пяти пять. Кладовщик сказал: вещи надо обшить, иначе он не примет.
До отхода поезда оставалось слишком мало времени, чтобы достать холст и обшить тринадцать мест. Я побежал к начальнику вокзала, получил разрешение взять весь багаж в вагон. Мы выстроили нашу радугу в зале ожидания. Пришла Ирина. Где билеты? У Маринова. Он еще не вернулся от шефа. Но ведь посадка начнется с минуты на минуту. Что же делать? Все равно без Маринова ехать нельзя.
Мы сидим на чемоданах: Ирина на желтом, я на голубом – и мучительно вспоминаем, что забыто. Кольца для бечевы? Нет, кольца уложили. Клещи тоже положили – это я хорошо помню. А не забыл ли я документы?
Я отчетливо вспоминаю, что вчера, когда я снимал пиджак, бумажник выпал у меня из кармана. Я поднял его и положил на стол. Наверное, он там и лежит. И я в своем воображении вижу комнату, письменный стол у окна. И вот входит Катя, смотрит на стол. «Что это? Кажется, Гриша оставил», – говорит она.
Торопливо шарю по карманам, в голове мысль: «Если забыл, ехать все равно поздно. Туда и обратно за час не успеешь».
Ага, вот они: в переднем кармане. Облегченно вздыхаю. В это время Левушка хватается за полевую сумку и что-то взволнованно ищет.
Посадка уже началась. В раскрытую дверь на перрон текут чемоданы, узлы, вещевые мешки, рюкзаки и баулы. Где же Маринов? А, наконец-то! Идет к нам, шагая через чужие пожитки. И на лице у него широченная улыбка.
– Кажется, едем, ребята, а?
Действительно, кажется, едем. Все остальное уже пустяки. Правда, проводник не пускает нас в вагон, говорит – слишком много вещей. У нас есть разрешение, а он ссылается на закон! Но рядом дежурный в красной шапке.
– Товарищ дежурный, помогите! Важная экспедиция…
Едем со всеми удобствами. У нас отдельное купе на 6 человек. Между полками можно сложить пока наше разноцветное хозяйство, кульки на столик, ружье в сетку. Окно открыто. Все свои, никто не боится сквозняков.
Сразу в купе врывается разноголосица: пыхтение паровоза, грохот багажных тележек, крики уезжающих и провожающих. У нашего окна целый кружок. Вокруг Николая и Глеба – девушки из общежития. Они заглядывают через окно в вагон, и на лицах у них откровенная зависть. Левушку провожают отец и мать. Отец сурово молчит, хмурится, так же
как Левушка, и делает вид, что он совершенно спокоен. Мать вытирает глаза уголком платка и, всхлипывая, говорит Маринову:
– Извините, товарищ начальник, ведь он у нас один. Вы ему прикажите, чтобы одевался тепло. А то ведь молодо-зелено, щегольства ради пойдет грудь нараспашку, глядь, и прохватит. Еще велите, пусть пишет чаще. Ведь нам же беспокойно. В такую даль отпустили.
Отец тихонько одергивает ее.
– Довольно, мать, – говорит он баском, – взрослый человек, а ты оплакиваешь. Понимать надо – профессия такая! Не век у твоей юбки сидеть.
Левушка краснеет и сопит. Я снисходительно улыбаюсь, но вскоре наступает моя очередь. В вагоне появляется Катя. У нее почти