Купол на Кельме стр. 38
будто намыленный. Ларион прицелился и ткнул в пену шестом. Нос лодки послушно повернул, «отвалил» по-местному.
– Пихайся же! – крикнул Ларион яростно.
Я уперся в мутно-белые скользкие камни. Они были в пяти сантиметрах под дном лодки. Вода хлестнула через борт, залепила мне звонкую пощечину. Ларион отталкивался (здесь говорят: «откалывался»), перекидывая шест то направо, то налево. Секунда, другая – и пелена распалась, грохот сплыл за корму. Впереди открылись зеленый береги полированная гладь реки, все еще стремительно бегущая навстречу.
Меня затопил прилив гордости. Могучий порог побежден, напрасно он тратил силы, ревел, пугал, плевал в глаза. Невредимыми прошли мы между его зубами. Правда, носовиком стоял Ларион, а не я. Но и я могу научиться. Со временем я тоже стану носовиком, сражусь один на один с этим водяным разбойником, яростным, но слепым.
«Какой великолепный спорт! – подумал я. – А не стоит ли нам в Москве вместо искусственных трамплинов, вышек и прыжков через веревочку устроить настоящий порог и проводить через него лодки – вверх и вниз?»
Я как раз размышлял об этом, когда мы причалили к берегу. А затем для тренировки мне пришлось снова плыть по тому же маршруту на следующем шитике. На этот раз носовиком стоял Маринов. Он относился к числу тех людей, которые любят все делать своими руками.
6Порог отнял у нас целый день двадцать первого июня. Уже к вечеру привели мы вторую лодку в деревню Старосельцево, самую большую на Лосьве. Здесь было шесть домов (в других деревнях два – три дома). В одном из них помещалась школа. При школе жили ученики – девятнадцать детей со всей реки. Все они занимались в одной комнате: ученики первого класса и ученики шестого. И все предметы им преподавала одна и та же учительница – бойкая женщина лет пятидесяти. Она показалась нам толстой, но только потому, что на ней, по местному обычаю, были надеты шесть сарафанов, один на другой.
В поисках ночлега я обратился в самый большой дом и попал в гости к учительнице и ее мужу – заведующему факторией. Мы зашли в дом с Левушкой, поздоровались, нам не ответили. Мы спросили насчет ночлега, на нас посмотрели с удивлением, а какая-то девчушка в платке, налезающем на глаза, усмехнувшись, проговорила:
– Чудно, однако, паря.
Я понял, что мы совершили какой-то промах, но решил считать молчание согласием.
Позже я узнал, что на Лосьве не любят лишних слов. Здороваться считают здесь ненужным. Вошел, дескать, и так видно. Если в доме едят, садись за стол, не жди приглашения. А если не едят, попроси
– дадут. Спрашивать о ночлеге считают нелепым. Ночуй, раз добрался до крыши. Куда же ты денешься иначе? Домов вокруг немного; может быть, до ближайшего тридцать – сорок километров. И, если дома нет никого, все равно входи, топи печь, бери еду. Не замерзать же у порога из-за того, что хозяева отлучились, – так рассуждают на Лосьве.
Те же правила суровой северной вежливости требуют, чтобы хозяин ни о чем не расспрашивал гостя. Гость захочет – сам о себе расскажет, после того как поест и отдохнет. Если же он не хочет рассказывать, пусть молчит. Зачем заставлять человека придумывать? Все равно каждый житель на Лосьве знает,