Лилит стр. 14
созревали плоды, кусты пестрели ягодами, звери водили подросших детёнышей на водопой. Правда, уже не было сладких весенних стеблей, но зато завязывались мучнистые клубни, а под деревьями сохранилось много прошлогодних орехов и желудей. Лето обещало быть счастливым и сытым.
Первое движение пальцев Лилит казалось почти неосмысленным: голубоватая глина мягко растягивалась, округлялась, подобно облаку, у которого ветер меняет очертания. Лилит запрокинула голову. Взгляд опускался по склону горы — и на гладкой глине возникли углубления, похожие на горный пик. Но тотчас превратились в ствол дерева. Потом появился козерог с закинутыми на спину рогами. Взгляд её больше не блуждал, он сосредоточился на грубом торсе, на подгибающихся задних ногах. Это было подобие живого, но такое нелепое! Она захотела разрушить его тотчас.
Но зверь уже двигался, вынюхивал, угрожал. Цвет и мускулы играли на боках... И вдруг всё остановилось: зверь напрягся, но не исчезал, он был в бегу — и неподвижен!
Одам смотрел через её плечо на плоский влажный блин, на острый камень в перепачканных руках. Линия пошла по комку глины, и контуры головы, спины, брошенных вперёд копыт предстали перед изумлённым Одамом: ведь он знал этот осколок кварца, отброшенный им за ненадобностью при выделке наконечников. А теперь, оказывается, камень способен на странное; он удержал зверя!
Глина высыхала, рисунок твердел. Одам нахмурился и отвернулся. Лилит опустила голову, чёрное крыло её волос, свесившись, прикрыло лицо. Одам медленно побрёл прочь; бесполезное, ненужное женщине занятие — чертить по глине камнем — чем-то задевало и оскорбляло его.
Но Лилит не взглянула ему вслед; её губы были полуоткрыты, ноздри шевелились, она продолжала вдыхать запах полусырой глины. Она не смела тронуть бегущую линию; зверь продолжал жить. Она боялась спугнуть его. Наконец она закинула голову, чтобы вздохнуть поглубже, и увидела стремительный силуэт улетающей птицы — линия вытянутой головы с острым клювом, острый хвост.
Ощущение всемогущества вспыхнуло где-то внутри неё мгновенно, подобно искре. Она стёрла бегущего зверя, выровняла поверхность и тем же камнем, сама не зная как, несколькими линиями воссоздала улетевшую птицу. Невозможно было не узнать её: клюв, крылья, хвост... Лилит засмеялась. Уходящий Одам слышал её смех, но не обернулся.
Тогда из мягкого кома, ставшего вновь бесформенным, Лилит слепила человеческую фигурку. Задумавшись, стала намечать лицо, руки... Перед её мысленным взором стояла мать, едва дожившая до двадцати четырёх лет. Все люди Табунды умирали рано; они рождались выносливыми, но уж если заболевали, то напрасно родичи лили на открытую рану кипяток, заставляли больного сутками дышать дымом костра, поили настойкой муравьиной кислоты...
Мать Лилит ушла на ту сторону мира на рассвете, когда еле держалась на небосводе последняя звезда, названная за это Сердцем Дня. Тело привязали к бревну и пустили по течению лесной реки. Женщины, плача, кричали вслед похоронную песню:
В день нашей смерти
Приходит ветер,
Чтобы стереть
Следы наших ног,
так пели женщины.
Ведь если бы этого не было,
То казалось бы, что мы
Всё ещё живы.
Поэтому приходит ветер,
Чтобы стереть следы наших ног.
Узкое лицо матери с выдающимся подбородком и припухлыми губами — теми вытянутыми трубочкой губами, которые так напоминали у её дочери надкушенный плод! — это материнское, давно мёртвое лицо и её волосы, разделённые по темени на