Листья вашего дерева... стр. 2
наверное, была плюсовая. Мягко ложившийся на землю снег, едва успевая прикрыть её, тут же таял, расползался в грязно-серое месиво.
Валерий направился в цех. Обутые в теплые ботинки ноги разъезжались, скользили по вязкой грязи. Валерий расстроился окончательно: «Придется отложить поездку».
В стороне от дорожки, по которой он шел, одинокой рогулькой торчал полузанесённый снегом шлифовальный станок. Валерий подошел к станку, смахнул снег, привычно взялся за рукоятки и приподнял круг, как бы прицеливая станок для шлифовки. В памяти всплыло лето шестьдесят пятого.
…Валерий тогда шлифовал блоки для памятника. Самого первого. Как делаются памятники — никто из его товарищей не знал, так же как и сам Валерий.
Он шлифовал блоки. Весь мокрый, часами стоял в воде. В резиновых сапогах, резиновых рукавицах и таком же фартуке. Вибрация была сумасшедшей. Работа тяжеленная! Но вода, омывающая полированную поверхность деталей, то и дело окатывающая Валерия с головы до ног, разлеталась в разные стороны солнечными брызгами. Солнечными — это он помнит точно!
Весь отряд — от командира до солдата — жил тогда на каком-то невероятном подъеме. Рассказать кому постороннему, — пожалуй, не поверит, что так — на пределе человеческих сил и возможностей — можно жить и работать в мирное время.
А они именно так и жили. С того дня,
как в лесу, возле села Хворостинино, обнаружили небольшие земляные холмики с короткими, вросшими глубоко в землю, деревянными крестами.
Это было — как тревожный набат в сердце!
Ласково, нежно пригревало солнце, чуть заметно гнулись под летним ветром молоденькие березки. Валерий с товарищами шел по лесу. Они оказались в этом месте совершенно случайно — возвращаясь с работы, решили сократить путь к казарме. Помнит, что спорили о какой-то книге, нисколько не обращая внимания на шелест березок, безжалостно приминая грубыми кирзачами высокую, густую траву. И Валерий спорил. Горячо, почти до хрипоты, доказывая что-то своё, пока не ткнулся сапогом в небольшой земляной холмик, чуть видневшийся из густой травы. Слабыми контурами на деревянной доске выделялась пятиконечная звездочка, вырезанная, видно, второпях, и почти у самой земли — несколько букв и цифры: «1921–1941».
Парни столпились возле могилы, пытаясь прочесть буквы, «…тинин Ива… Михаил…» — медленно выговорил Валерий, вглядываясь в едва понятные знаки. Стоявший рядом сержант Маслов сказал тихо:
— Никто не наведывается… А лежит наш брат — солдат…
И словно обрели особое — от сердца — видение, впервые, может быть, по-настоящему понимая, какой ценой заплачено за их право спокойно ступать по мягкой, высокой траве, зеленой и нежной, слушать тихий шелест берез и, подставив лицо огромному теплому солнцу, всей грудью вдыхать сладкий воздух родной земли!…
А справа и слева от этой могилы виднелись ещё холмики, и над каждым в надписи последняя цифра стояла одна — «1941».
На комсомольском собрании, организованном в тот же вечер, Мелех предложил соорудить памятник безвестным воинам, похороненным в лесу.
— Только — не в лесу, а в селе, на самом видном месте! — сказал секретарь комитета комсомола части. — И построим его из сэкономленных материалов в свободное от работы время!
«Да-а… Имели полное право сказать тогда: «молодо — не зелено», — подумал Валерий.
Из самых лучших, самых достойных создали специальную группу. А в их бригадах