Люди как боги стр. 1348
придется идти против всех. Я холодно сказал:
— Казнь должна быть вотирована до того, как я назову имя преступника.
— Но почему, адмирал? Можете вы это объяснить?
— Мы все здесь — друзья. И когда я назову шпиона, вы не сможете сразу отделаться от многолетней привычки считать его другом. Это скажется на вашем приговоре. Я хочу, чтобы каре было подвергнуто само преступление.
— Но смертной казни вы требуете для члена экипажа, который, по вашим словам, очень нам близок, а не для преступления как такового.
— Если бы я мог осудить преступление, презрительно игнорируя самого преступника, я бы пощадил его. К сожалению, преступление неотделимо от преступника.
— Воля ваша, адмирал, до того, как назовут имя, я не проголосую за наказание.
— В таком случае, я вообще не назову его. И он останется невредимым. И будет продолжать свое черное дело. И, выдавая наши планы рамирам, сделает невозможным вызволение звездолета.
Ромеро сел. Заговорил Олег:
— Научный руководитель экспедиции ставит проблему, которую я бы назвал проблемой кодекса. В старину у людей существовал уголовный кодекс, карающий за преступление вне зависимости от личности преступника. Эли предлагает восстановить обычай заранее определять наказание за еще не совершенные преступления, чтобы предотвратить их. По-моему, это правильно.
— Но, по словам Эли, преступление уже совершено и преступник имеется, — подал реплику Ромеро. — Зачем же тогда устанавливать ценник преступлений, прикрываемый благозвучным словом «кодекс»? Давайте судить преступника вместе с преступлением.
Олег отвел его возражение:
— Доказательства преступления еще не представлены, имя еще не названо. Мы имеем право вести себя так, будто рассматриваем лишь возможность злодейства. Я за кодекс, или, по-вашему, ценник преступлений.
Упрямое лицо Ромеро показывало, что он будет противиться. Я знал, как сразить его. И не постеснялся громко сказать:
— Вы держите себя так, Ромеро, будто опасаетесь, что подозрение в шпионаже падет на вас!
Он хотел что-то запальчиво крикнуть, но сдержался. Ответ его был не лишен достоинства:
— Если бы я опасался за себя, я проголосовал бы за казнь.
— Может быть, вы страшитесь, что неназванный преступник будет вам дороже себя, Ромеро?
Он ответил угрюмо:
— Могу допустить это. Неожиданности у нас — каждый день…
— Это не ответ, Ромеро.
Он переборол себя:
— Хорошо, пусть будет по-вашему… Голосую за казнь преступнику… если преступление докажут!
— Будем голосовать, — сказал Олег. — Кто — за?
Лес рук поднялся над головами. Олег обратился ко мне:
— Называй преступника, Эли, и представляй доказательства.
Я знал, что первая же моя фраза породит шум и протесты. Через самое трудное я уже прошел — когда метался в запертой комнате, когда в последний раз стоял перед трупом Оана, когда в отчаянии, ночью, затыкал ладонью рот, чтобы не разбудить Мэри стоном, которого не мог подавить.
Я постарался, чтобы мои слова прозвучали спокойно:
— Шпион наших врагов — я.
8Ответом было ошеломленное молчание.
И единственным звуком, разорвавшим молчание, стал горестный возглас Грация:
— Бедный Эли! И он тоже!.. — И снова установилось молчание.
Я всматривался в зал и с недоумением открывал на всех лицах одно и то же выражение горя и сочувствия. Лишь Мэри, смертельно побледневшая, прижавшая обе руки к груди, не поверила, что я болен, она-то знала, что безумие меня не коснулось.
Ко мне подскочил Осима:
— Адмирал, не тревожьтесь, все будет в