Люди как боги стр. 69
его на прежнее место. Мне показалось, что он обрадовался моему приходу, хотя ни одним движением крыльев не показал этого. Он скосил на меня угрюмые глаза и что-то проворчал.
— Как настроение, Труб? Не мучают страшные сны?
— Не хочу здесь больше, — зарычал он. — Отправьте меня домой. Ненавижу низменных двукрылых, которым вы угождаете.
— Не все двукрылы, Труб. Попадаются и четырехкрылые.
— Их тоже ненавижу. Всех ненавижу!
— А себя любишь?
Он уставился на меня, как на дурака. Я ожидал ответа с такой серьезностью, что он смутился.
— Не знаю, — сказал он почти вежливо, — Не думал.
Я похлопал его по плечу и приласкал великолепные крылья. Это был чудесный экземпляр настоящего боевого ангела.
— Глупый ты, Труб! — сказал я от души.
Он молчал, возбужденно ероша перья. Когда я поднялся, в глазах у него появилась почти человеческая тоска. Но он заговорил с обычной строптивостью:
— Ты не ответил, человек: когда повезете нас обратно?
— Подготавливается звездная конференция. Поговорим о формах общения, о межзвездных рейсах и прочем. А после конференции — по домам!
Если бы у него были руки, он надменно скрестил бы их на груди Вместо этого он величественно закутался в крылья.
— Конференции меня не интересуют. Двукрылые пищат о межзвездной торговле. Не терплю торгашей!
Уже в дверях я спросил:
— Меня ты терпишь? Заходить к тебе?
Он хмуро проговорил:
— Заходи! И товарищи твои… тоже…
Вечер я провел у Фиолы. Вегажители уже не разбегались в страхе, когда я приходил один. Мне становилось с ними все интересней. Интересней всех была Фиола. Она рассказывала, как идет у них жизнь, а я, не вслушиваясь особенно, любовался ею. Она поймала меня на этом.
— Почему ты смотришь на меня, Эли?
— Разве я смотрю?
— Да. И у тебя тускнеют глаза, когда ты задумываешься.
— И этого не знал. Конечно, глазам человека не сравниться с вашими. У нас цвет их один на всю жизнь. Скучноватые, в общем, глаза.
— Зато у вас прекрасная
улыбка, Эли. Когда ты улыбаешься, у меня стучит сердце. Почему ты краснеешь?
— Ты очень откровенна. У нас это встречается не так часто.
— Что значит — очень откровенна?
— Как тебе объяснить? Если кто у нас думает, что другой — хороший, он спешит это высказать, чтоб тот порадовался.
— И у нас так.
— Вот видишь! А если видят, что другой плохой — раздражительный, угрюмый, — то помалкивают, чтоб не расстраивать.
— Этого я не понимаю. Он должен радоваться, если ему скажут, что он плохой, — он сделает себя лучше.
— Ну, знаешь! На Земле и машина не радуется, если ее ругают. Впрочем, у нас еще очень много нелогичного.
Она размышляла. Прекрасная, она становилась еще прекраснее, задумываясь. Глаза у нее превращаются в нежно-салатные и разгораются глубже, — когда Фиола поворачивает голову, из тьмы выступают предметы, она освещает их глазами, как огнями. Впрочем, я об этом уже говорил.
— Скоро вас начнут развозить по звездам — и мы расстанемся, — сказал я.
— Тебя это огорчает?
— Да. Я буду вспоминать тебя, Фиола.
— И я. Когда тебя нет, я думаю о тебе. Никому из нас не хочется расставаться с людьми. Вы спустились с неба в наши сердца.
Такие разговоры я мог бы вести часами. Я прижался к ней плечом. Она с удивлением поглядела на