Македонский Лев стр. 1717
Кадмилос! Даже когда он мысленно произносил имя Зверя, то ощущал, как колдовские когти вцепляются ему в душу, тянут вниз, начинается головокружение...
- Нет! - закричал он. - Не в этот раз!
"Ты - мой," - зашептал голос у него внутри.- Никогда!
"Всегда было так," - услышал он ответ. "Смотри, Александр - и рыдай!"Скрытые двери его памяти открылись, и он вновь увидел сцену смерти Филиппа, но кроме того он увидел себя вечером накануне, как говорил он с Павсанием и подстрекал того отомстить. "Когда я стану Царем," - услышал он слова, произнесенные своим голосом, - "твоя награда будет соответствующей."
"Бедный, наивный Павсаний," - прошептал голос в его сознании. "Как же он был удивлен, когда увидел, как ты перескочил тело убитого Царя и вонзил свой меч ему в грудь."Душа Александра содрогнулась от шока. В видении невозможно было усомниться. Годами он жил самообманом, ни разу не попытавшись докопаться до истины. Новые образы ворвались в его сознание - смерть и расчленение жены и сына Филиппа, убийство Клейтуса и Мотака, гибель Феопарла... верного, преданного Феопарла.
Царь душераздирающе закричал, скача на коне, а демон внутри него захохотал и поднялся.
- Нет, - снова заговорил Александр, подавляя
чувства горечи и страха, накричавшись от самобичевания и чувства вины. - Это были твои деяния, не мои. - Он сконцентрировался сильнее и подавил демона в себе.
"Ты не сможешь долго сопротивляться мне," - сказал ему Кадмилос. - "Ты уснешь, а я восстану."Это была правда, но Александр не позволил страху подавить свою способность мыслить. Трусость Кадмилоса - то, как он сбежал, когда острие кинжала коснулось кожи на горле Александра - давала Царю шанс на искупление, и, пока он скакал верхом, его мысли обратились к Пармениону.
Могучий жеребец мчался галопом, казалось, неутомимо, и перестук его копыт эхом разносился по холмам.
- Отче Зевс, - взмолился Александр, - только позволь мне успеть вовремя!
Город Элам, 330-й г. до Н. Э.Парменион пробудился от полного видений сна и сел прямо, откинув пропитанное потом одеяло. Небо за узким окном было серым от сумерек, когда он встал с постели и прошлепал к маленькому столику, на котором стоял оставленный с вечера сосуд с вином. Он был почти пуст, но генерал налил остатки в кубок и осушил его.
Он собирался вернуться в постель, но на обратном пути увидел отражение собственного голого тела в отполированном латунном зеркале. Волосы его уже были полностью белыми, поредевшими, лицо осунулось и заострилось, орлиный нос выступал на нем как никогда раньше. Только светлые синие глаза оставались всё такими же. Он вздохнул и облачился в простой серебристо-серый хитон, затем подпоясался кинжалом и вышел в длинную аллею сада за домом.
На листьях лежала роса, и утро было прохладным, он шел по извилистым дорожкам, остановился у ленты ручья, который журчал над искусственным дном из окрашенных кристаллов.
Семьдесят лет - и пятьдесят из них прожиты им в качестве военачальника.
Он поежился и пошел дальше.
Парменион. Гибель Народов. Столь многих, что он уже не мог отыскать их имена в закоулках памяти. Проще всего было вспомнить ранние дни: падение Спартанского могущества, поражение Иллирии, Пеонии и Фракии. Разграбление