Библиотека

Мариенбадская элегия стр. 8

Размер шрифта
-
+
Тема

распустившийся доселе?

В нем ад иль рай, восторги иль страданья?

Твоей душой сомненья овладели.

Сердечная боль, очищенная, просветленная, претворяется в прозрачных строфах. Поэт, блуждая в «душной атмосфере» душевного хаоса, случайно поднимает глаза, и перед ним открывается утренний ландшафт Богемии, божественный покой, столь отличный от терзающей его тревоги; и вот увиденная им картина уже возникает в стихах:

Иль мир погас? Иль гордые утесы

В лучах зари не золотятся боле?

Не зреют нивы, не сверкают росы,

Не вьется речка через лес и поле?

Не блещет — то бесформенным эфиром,

То в сотнях форм — лазурный свод над миром?

Но ему мало этого неодушевленного мира. Охваченный страстью, он все постигает лишь слитно с образом любимой, и этот образ в волшебном преображении оживает в памяти поэта:

Ты видишь: там, в голубизне бездонной,

Всех ангелов прекрасней и нежней,

Из воздуха и света сотворенный,

Сияет образ, дивно сходный с ней.

Такою в танце, в шумном блеске бала,

Красавица очам твоим предстала.

И ты глядишь в восторге, в восхищенье.

Но только миг — она здесь неживая,

Она верней в твоем воображенье —

Подобна той, но каждый миг другая,

Всегда одна, но в сотнях воплощений,

И с каждым — все светлей и совершенней.

И, едва возникнув перед мысленным взором, образ Ульрики уже облекается плотью. Гете рисует, как она его встретила и «шаг за шагом дарила счастье», как за последним ее поцелуем последовал еще «самый последний»; весь во власти сладостных воспоминаний, престарелый поэт слагает одну из самых чистых и совершенных строф о преданности и любви, когда-либо прозвучавших на немецком или на ином языке:

Мы жаждем, видя образ лучезарный,

С возвышенным, прекрасным, несказанным

Навек душой сродниться благодарной,

Покончив с темным, вечно безымянным,

И в этом — благочестье! Только с нею

Той светлою вершиной я владею.

Но чем отраднее память о любимой, тем мучительнее разлука с ней, и вот боль уже рвется наружу с такой силой, что почти разбивает возвышенно элегический строй чудесного стихотворения; только однажды за многие годы так открыто, так обнаженно воплощается непосредственное чувство; до глубины души потрясает эта горестная жалоба:

И ты ушла! От нынешней минуты

Чего мне ждать? В томлении напрасном

Приемлю я как тягостные путы

Все доброе, что мог бы звать прекрасным.

Тоской гоним, скитаюсь я в пустыне

И лишь слезам вверяю сердце ныне.

И здесь, когда, казалось, скорбь уже достигла предела, последний, самый мучительный стон:

Друзья мои, простимся! В чаще темной

Меж диких скал один останусь я.

Но вы идите смело в мир огромный,

В великолепье, в роскошь бытия!

Все познавайте: небо, земли, воды,

За слогом слог — до самых недр природы!

А мной — весь мир, я сам собой утрачен,

Богов любимцем был я с детских лет.

Мне был ларец Пандоры предназначен,

Где много благ, стократно больше бед.

Я счастлив был, с прекрасной обрученный.

Отвергнут ею, гибну, обреченный.

Никогда еще у него, неизменно сдержанного и скрытного, не вырывалось подобных строк. Тот, кто юношей умел таить свои чувства, зрелым мужем — укрощать их, кто всегда лишь в видениях, иносказаниях и символах приоткрывал свои сокровенные тайны, теперь, на склоне лет, впервые дает себе волю. Быть может, за

Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.