Марсианин: Цандер. Опыт биографии стр. 19
луна. Опять звезды…
Помочь ему достичь звезд должен был профессор Юлиус Зоммер, философ, математик, астроном. Зоммер был пунктуален и удивительно последователен. На его лекциях было ясно видно, как математика растет, сразу угадывалось родство последующего с предыдущим, только не надо было пропускать лекций, обрывать эти связи — найти потом оборванные концы было труднее. Фридель это сразу понял. Иногда Зоммер покидал выстроенный на доске, как на параде, строй своих формул и позволял себе отвлечься. Но это тоже было очень интересно. Он рассказывал о великом и несчастном Иоганне Кеплере, затравленном монахами, униженном вечной бедностью, старательно убивавшей, но так и не убившей в нем
ненасытной жажды открытий и того внутреннего сознания не сиюминутной, а бесконечной во времени важности своих трудов, которое делает самого жалкого нищего владыкой всех сокровищ мира. Рассказывал о Фридрихе Вильгельме Бесселе, жизнеописание которого (равно как и биография Кеплера) дополняло список славнейших трудов профессора. Рассказывал о том, как Бессель составлял каталог 3200 звезд, открыл невидимые спутники Сириуса и Проциона и вычислил орбиту кометы Галлея, которая, кстати, — профессор поднял вверх указательный палец, — совсем скоро, в 1910 году, посетит окрестности Земли и вновь улетит, чтобы вернуться лишь через 76 лет. Слушая профессора, Фридель подумал, что очень немногим людям удавалось дважды в жизни увидеть комету Галлея, и ему тоже не удастся, потому что до 1986 года он наверняка не доживет. Рассказывал профессор и о поляке Яне Гевелии, который дал имена лунным морям и горам и составил великолепный атлас созвездий. «Он родился и работал здесь, в Данциге», — и Зоммер снова многозначительно воздевал к небу указательный палец.
В училище вообще очень гордились знаменитыми земляками, и правильно делали, что гордились, потому что такая гордость воспитывает патриотизм, если, конечно, земляки действительно люди стоящие. Когда профессор Калейн, читавший курс физики, говорил о Даниэле Габриэле Фаренгейте, который придумал собственную температурную шкалу (до наших дней в США все изобретают, как от нее избавиться и перейти на всемирно признанную шкалу Цельсия. Но привыкли и избавиться не в силах), он тоже подчеркивал: «Фаренгейт родился в Данциге!» — однако палец вверх не поднимал…
Как бы ни были занимательны лекции, как бы напряженно ни составлялись расписания экзаменов и зачетов, всего времени они заполнить не могли, да и не должны заполнять. И с какой бы истовостью ни учился молодой Цандер, какие бы замечательные примеры студенческого прилежания ни являл он современникам и потомкам, все-таки занятия в королевском училище были для ума. Пусть все, что для ума, — это главное, фундаментальное, на годы определяющее жизнь, но единственным оно быть все равно не может. Потому что живому человеку для того, чтобы оставаться живым человеком, непременно надо иметь еще что-то и для души. Все равно что: любовь, путешествия, гербарий какой-нибудь, тайную тетрадку собственных стихов, но надо! Страстью души и отдыхом, причем отдыхом настоящим, освежающим, дающим покой уму и телу, отдыхом от всех аудиторных и лабораторных наук была для Цандера наука. Большего удовольствия ничто ему во всей его жизни никогда не доставляло.
Тихо Браге в четырнадцать лет был поражен той точностью, с какой наступило предсказанное звездочетами солнечное затмение. Поражен не самим явлением затмения, а именно возможностью вычислить его. Среди войн и бунтов, мелкого