Мартиролог. Дневники стр. 846
лысину в облаках сизого дыма, заявляет: «Бог, это вопрос вкуса». Тут-то и поднимается гвалт. Грохот, крики, свист. Один журналист замечает: «Видно, что все в зале хорошо поняли тему дискуссии. Они-то не утратили способность ставить вопросы. Они спросили себя, кто такой этот психоаналитик и дали свой звучный ответ».
Затем сдачи Контри, который с трубкой в зубах выглядит вполне довольным, дает Андре Фроссар. «Знаете, как это у меня произошло? Я обрел веру совершенно неожиданно. Как в автомобильной катастрофе. Зашел в церковь и обрел. Мой отец, первый секретарь французских коммунистов, сказал: „Андре сошел с ума“. И позвал психоаналитика из своей партии, который в разговоре с моей матерью о моей болезни назвал ее „благодатью“. „Вот увидите, мадам, за два года он вылечится. И особо не беспокойтесь: причины этой болезни неизвестны, но результаты будут налицо“. Как видите, дорогие друзья, я состарился, но благодать не оставила меня». Зал снова аплодирует — и после его протеста это уже не выглядит ритуалом, — и внимательно слушает продолжение дискуссии, в которой отражены вопросы предыдущих дней Встречи. Искушенный Западом русский режиссер Андрей Тарковский, сохранивший в душе любовь к своей земле, — человек большой известности, но небольшого роста. Ему лет под пятьдесят, у него оливковая кожа и вороного цвета волосы. Он опрокидывает на разномастный зал, реплику, которая леденит публику, подобно ветру, что гнет березы поздней осенью: «Друзья, на самом деле человек уже давно перестал спрашивать. Уже давно перестал». В спор вступает Рокко Бутильоне, пытаясь понять, продиктованы ли слова режиссера одной лишь меланхолией или за ними стоит безнадежность: «Но, Тарковский, во всех ваших произведениях герои только и делают, что задаются вопросами. А все эти молодые люди? Не убедили ли они Вас, что вопросы по-прежнему существуют?» И режиссер ему отвечал: «Да, если смотреть на них и на нас с Вами, то перспектива не так уж и
пессимистична. Но сколько нас?» Снова Фроссар: «Вопрос, друзья, всегда заключен внутри нас самих. Помните слова Христа? „Петр, любишь ли ты меня?..“ Мы спрашиваем, кто есть Бог. Бог это то, внутри нас, что заставляет спрашивать самих себя, что есть Бог».
Тропическая жара в огромном, как площадь, зале. Но градус накала впрямую зависит и от тематики проходящей дискуссии. Участники Встречи — это странный конгломерат людей, интересующихся философией, теологией, самыми сложными вопросами науки. Сколько из десятка зрителей останутся завтра у телеэкранов, когда вечером на всю Италию будут передавать идейное ристалище между Рокко Бутильоне и философом-коммунистом Каччари? По статистике, немного. Здесь же молодежь боролась за место в первых рядах этого единоборства, чтобы услышать суждения о технике и о взаимоотношениях между нею и природой. Для Бутильоне техника — это инструмент. В какой-то смысле, это бревно, вонзенное храбрым Одиссеем в глаз Циклопу. «Одиссей не боится, он слушает собственное сердце, его ведут высокие инстинкты, и, в конце концов, он выбирается из пещеры. Его же товарищи уступают страху, низменным инстинктам и дрожат перед Полифемом, который в результате их убивает». Для Массимо Каччари нынешняя техника не может быть втиснута в подобные рамки. Она более значима, чем бревно Одиссея. Она заключает в себе культуру и язык. И Бога? «Бог — не идол», — отвечает Каччари. Каччари остается Каччари, но увлекает