Маскарад на семь персон стр. 119
от смеси которых щипало в носу и свербело в горле.
На полу – Ольга скосила глаза – стояли лужи, но в целом было сухо. Хотя стоявшие посреди этого безобразия ноги торчали из резиновых сапог на десять размеров больше, чем надо.
– Лизавета, что это…
– Ой, мам, привет! Я сейчас… – Она сосредоточенно продолжала переливать что-то из темного флакончика (кажется, лет сто назад в нем размещались витаминные драже… не они ли усеивают пену в ванной?) в крохотную кукольную мисочку.
Ольга сглотнула и довольно спокойно повторила:
– Что это вообще…
– Лаборатория, – ответила дочь несколько удивленным тоном.
Примерно как если бы Ольга спросила: «Что растет на яблоне?» Ответ: «Яблоки», – звучал бы с той же «сама не видишь, что ли» интонацией.
Из-за спины раздались сдавленный смешок и негромкая реплика:
– Научная смена подрастает…
И тут каблук Ольгиного сапога поехал по мокрому полу, и она с размаху уселась на устилавший коридор веселенький полосатый коврик. Больно, впрочем, не было, все-таки пальто толстое, зимнее. Было скорее… смешно.
Ольга сидела на полу возле распахнутой двери ванной комнаты, из которой струились «лабораторные» ароматы – и хохотала. В голос, взахлеб, со стонами и придыханиями – как другие рыдают. Сама она не плакала почти никогда, а с тех пор, как рухнуло ее небо и закончилась ее жизнь, и вовсе не проронила ни слезинки. Внутри был только пепел – откуда там взяться слезам.
Но сейчас они текли по щекам – бежали наперегонки, и почему-то их оказалось очень много. Ольга слизывала их с губы – солоно – и продолжала хохотать. Напротив смеялся Громов – сперва осторожно, точно испуганно, потом громче, задорнее…
Потом он принес Ольге воды – она стучала зубами по стакану и пыталась выговорить:
– Лба… лаб-б-ба… лаб-б-брат-т-трия…
Дочь глядела на все это с некоторым высокомерным изумлением: ну, лаборатория, что смешного?
Сейчас Лизавета жила по большей части в Ольгиной квартире – в той самой, где когда-то устроила «лабораторию». Оттуда оказалось ближе до университета. В особняке, что Матвей отстроил километрах в двадцати за Кольцевой, подальше от выхлопных газов, безраздельно царила трехлетняя Глаша, которую обожали все – начиная от ее собственной няньки и заканчивая приходящим садовником.
Матвей покрепче притянул Ольгу к себе, шепнул прямо в ухо:
– Представь, сейчас приедем, а там – «лаборатория»!
Она засмеялась – тихонько, едва слышно.
За темными стеклами летели крупные, очень белые, как будто светящиеся в темноте хлопья.
– Какой снег… – мечтательно прошептала она. – Как будто над всей землей – снег. Летим сквозь него, как в космосе…
– А поехали завтра с дальней горки кататься? – радостно предложил Матвей. – К утру метель точно закончится, катанье будет сказочное. По свежему-то снежку… И Лизавету прихватим, чего ей в городе торчать?
– Да она, небось, еще после сессии отсыпается, – не особенно уверенно возразила Ольга. – У нее последний экзамен «автоматом» вышел, так что она уже отстрелялась, раньше всех своих. Довольная, как слон. Сказала – неделю теперь просплю.
– Вот пусть на воле и отсыпается, – строго заявил Матвей. – После погулять-то самый сон. Сейчас позвоню, скажу, чтоб глазки немножко приоткрыла, Степан за ней кого-нибудь отправит, в машине может снова засыпать, в дом ее и на руках занесут.
– Тиран и деспот, – весело вздохнула Ольга. – Мой муж – тиран и деспот.
– Да, я такой, – важно подтвердил Матвей и завозился, добывая из глубин кармана телефон.
Ольга,