МЕЧЕТЬ ВАСИЛИЯ БЛАЖЕННОГО стр. 74
выезд. Жизнь начиналась празднично, но праздник быстро перешел в военные будни. На них и пришлось рождение первенца Сережи.
При всей незначительности события, к которому подхожу, повествую о нем с гордостью. Мой дядя надрывался в колыбели, когда в город входил Верховный Правитель России. Затравленный волк, обложенный красными флажками, он отступал. Соседки, забегая, рассказывали: за город-то бой будет! Господи, помилуй! На соборе-то начали пулеметы устанавливать! А тут «он» подходит, немедля-де снять. Офицеры ему: отсюда, мол, стрелять лучше всего! Нет, говорит, «храм Божий должен стоять неприкосновен».
Мужа не было дома. Оня то и дело брала сына на руки, успокаивая, скорее, не ребенка, а себя.
Не стоит допридумывать, как он возник на пороге, сразу ли она поняла, кто это, что почувствовала. Есть только факт: он спросил стакан воды. Молодая женщина смущенно предложила чаю. С охотой он, уставший, я думаю, смертельно уставший, согласился и вошел.
Как трудно тут обуздать воображение. О чем они беседовали? Наверное известно немного:
«Сколько Вам лет? Боже мой! Моя дочь старше Вас, но и она еще дитя. Вы ребенок с ребенком, в такое страшное время…»
Запомнилось потому, что поразило искренностью заботливого чувства. До того ли было ему, отступающему, держателю военных судеб?
Мне не сразу удалось уточнить, была ли у Александра Васильевича Колчака дочь. А вдруг не было, тревожилась я в юности, продолжая, тем не менее, пересказывать эпизод бабкиными словами. Нельзя ретушировать историю, даже семейную, думала я, как запомнилось, так пусть и будет, даже если это была просто отеческая интонация, даже если это было отпавшее с годами сослагательное наклонение… Зато как оказалось приятно узнать впоследствии, что дочь действительно была, дочь, о которой ему напомнила другая девочка, чинно представившаяся Анисией Федоровной… Пустяк, было б чем гордиться: чашкой чаю, поданной уставшему Верховному Правителю руками юной в то время бабки… Тем, что моей любимой ложечкой, быть может, с одной двенадцатой вероятности, он помешивал чай.
Чашки разбились, серые в яблоках рысаки ускакали, золото с драгоценностями ушло в советскую скупку. Кто-то, может статься, не знает, что школьное образование при Советах одно время было платным. Матери моей запомнилось, как из средних классов в один день исчезла половина девочек: родителям оказалось по силам тянуть только сыновей. Бабка же с дедом решили заплатить за всех своих троих детей — воистину золотом. Большой любитель драгоценностей, дед проплакал всю ночь над кольцами и фермуарами, что заказывал для молодой жены в недавние лучшие времена. А поутру увез их в Златоуст. Ну а до ложечек дело не дошло, ложечки уцелели. Они потихоньку терялись сами по себе в обширном пространстве XX столетия.
К счастью, в доме моей сестры живут еще, по меньшей мере, две близняшки этой ложечки. Сестра моя — доцент, серьезный взрослый человек, и в них там никто не играет. Пользуются ими и хозяева и гости безо всякого пиитета. Должно быть, только литераторы не взрослеют до конца своих дней, любовно заворачивая смиренные предметы быта в ветхие кружева семейных легенд.
В русском крае, в земле Провемон«Маленькими детьми мы любили с родителями мечтать, кто куда поедет, когда Россия станет свободной. Это было как игра. Я почти всегда выбирала Алтай», — сказала мне мать Евфросинья, идя со