МЕЧЕТЬ ВАСИЛИЯ БЛАЖЕННОГО стр. 95
устал он объяснять (не только однокурсникам-французам, но и французам-преподавателям), до чего нелепо говорить слово «Украина» применительно к XI или XII столетию. «Не знаю, откуда у них в головах так крепко засело, что русская история началась с Москвы, — жаловался он. — Но сидит — не вышибешь. Скажешь им: Борис и Глеб — первые русские святые, тут же возражают: нет, они украинские! Русского, мол, народа тогда не было». «А Вы не пробовали им карту показать? — спросила я. — Очень ведь наглядно. Что-то трудно себе представить, будто Псков, Новгород, Рязань или Владимир имеют хоть какое-то отношение к Украине! Города эти известны раньше Москвы, чьи же они были, если русских еще не было?» — «Скажете тоже, карту! — молодой человек безнадежно махнул рукой. — Француз берет в руки карту только для того, чтобы разобраться с автострадами. На большее он не способен».
Честно говоря, того разговора я не приняла всерьез, решив, что собеседник ради красного словца излишне драматизировал положение. Но спустя год мне в руки попалась статья действительно хорошего французского историка. Вообще-то он занимается более поздней эпохой — Столетней войной. Но та статья посвящалась предшествующему периоду. Сколь же неприятным было мое удивление, когда я прочла, что король Генрих «вступил в брак с украинкой Анной Ярославной».
Так что капля точит камень, и нет такой истории, которую невозможно полностью переписать.
Торжественное празднование 1020-летия действительно очень символично, вот только не в религиозном смысле. Эта куцая дата лишний раз свидетельствует о судорожном поиске великих событий и великих имен, коих у отдельно взятой Украины — изрядный дефицит. Не только человек, страна тоже может страдать комплексом неполноценности, неполноценности в данном случае исторической. Каждая муха титаническими усилиями раздувается до размеров слона. Я не хочу говорить о нравственном облике Тараса Шевченко, хотя лично мне он глубоко несимпатичен, но о его литературном ранге пару слов сказать стоит. Шевченко примерно равен нашим Ивану Никитину или Алексею Кольцову — поэтам даже не второй, а третьей величины. Поэты-самоучки «этнографической» тематики сами по себе хороши и замечательны, они поют как птицы небесные, как дышат, но только ограненный интеллектом дар творит гения. Если Пушкина нет, народный певец на его месте производит странное и печальное впечатление.
Но почему, собственно, не существует малоросского Пушкина? Разве малороссы не талантливый народ? Талантливый, конечно. Но причину отсутствия «Евгения Онегина», написанного на мове, следует искать опять же в общей истории. Был великий народ, и главным собирателем его талантов служила одна столица. После, в силу всяческих катаклизмов, столица переместилась в другой город, посевернее. Дело житейское. Ах, да! Параллельно с перемещением столицы от мейнстрима начинают ответвляться два течения. Я отдаю себе отчет — то, что говорю я, вольный литератор, никогда не может быть сказано на официальном уровне. Быть может, оно и правильно. Но, без проекции на международное право и прочее, не для того, чтобы обосновывать этим материальные притязания, а просто ради адекватного самоощущения, мы не должны бояться сказать себе: равенства нет и не может быть. Если Господь, по каким-то только Ему ведомым причинам, попустил, чтобы один человек рождался талантливым, а другой бездарным, один сильным, а другой слабым, один здоровым, а другой больным — спрашивается, почему то, что является правдой в отношении