Медвежьи углы стр. 58
ему р-раз — и саечку за испуг.
— Что ты ему? — ошалело спросила жена.
— Саечку! — победно сказал Конский. — За испуг.
— Ты совсем сдурел! — скорбит жена.
— А пусть не выступает! — победно вторит Конский.
— Ага! А за что он на тебя кричал? А?
Конский заозирался.
— Ну! Я жду!
У Конского краснеют уши.
— Может, мне сына позвать, чтобы ты при нем все сказал.
Удар действует. Конский закрывает глаза и шепчет.
— Танчики рисовал.
Жена немеет и голову вытягивает, стараясь понять.
— Ну-у-у-у, войнушка, понимаешь. Курскую дугу рисовал. Наши танчики против фашистских.
Конский с тупой тоской наблюдал, как жена, милая жена, с косой, как у Ирины Константиновны, превращается в обеих Ларисок.
Скорее бы все кончилось, — томился Конский. И все кончилось.
С сумкой через плечо он беззаботно катится к маме.
«У-х-х-х, все кончилось, — думает он. — Прогнали меня Лариски. Да и фиг с ними, маме чего-нибудь совру.
В сумке коллекция значков и календариков (сын успел вынести). Сейчас к маме, поесть и в лес клопов-солдатиков собирать. Круто было бы жужелицу найти. Жаль, мало их сейчас. Главное — спички взять и в кеды переодеться», — сосредоточенно бормочет Конский.
Впереди месяц каникул. Или больше.
Коллеги
По улице, кроме нас двоих, меня и мужика, что шел чуть впереди, народу было достаточно. Все деловито сновали в разгар рабочего дня, перебегая из одного помещения в другое, глаза у всех были вытаращенные, лица целеустремленные и слегка онемевшие. Мы же, я и мужик чуть впереди, были другие и шли иначе. Он крупный, лысый с двумя огромными баулами со сломанными молниями (в таких в начале 90-х тряпье в Польшу возили), брел рассеяно и неторопливо, немного боком, и я так же, только не боком, а покачиваясь. Потом из баула выпал плюшевый комок, я поднял и окликнул лысого, он кивнул и побрел назад, а я ему навстречу с комком. У него, пока он ко мне брел, еще один комок выпал, но уже большой, а вокруг луж полно, я ему глаза расширил и снова кивнул, он понял и в ответ тоже расширил, голову в шею вжал, развернулся и за большим бросился (он в лужу упал).
Тут я подоспел, протянул ему то, что было у меня. Он взял у меня из рук комок, улыбнулся, кивнул и сделал небольшой книксен.
Я ему тоже улыбнулся и двинулся дальше и вдруг вслед услышал:
— Спасибо! Ушей у меня очень мало, лап много, но их все равно жалко. Надо упаковать мою одежду плотнее.
— Ого! Одежду? — спросил я.
Мы некуда не торопились, и пошли рядом.
— Ну, не одежду, а реквизит, я из цирка, — говорил дядя и топтался.
— В этой сумке бурый и гималайский медведи, а в этой полторы львицы и леопард, — кивал лысый пальцем.
Я посмотрел оторопело. Он это увидел, и продолжил объяснять.
— Я по цирковому ведомству, в цирковом училище преподаю, — плавно он это проговорил, со вкусом и достоинством.
— Веду практикум по дрессуре с крупными хищными животными.
— Бывает же такое! — сказал я.
— Штучная профессия! Штучная! Таких человеков, как я, по пальцам одной руки считать можно, не то, что этих! — указал головой в сторону снующих вокруг нас людей.
— Очень ответственное дело — дрессура, — завелся он, — Будущего дрессировщика надо, во-первых,