Меня зовут Арам стр. 21
увидел.
Все три мальчика были на четыре ярда впереди меня и быстро удалялись.
Это было уму непостижимо. Это было невероятно, но это было так. Должно быть, произошла какая-то ошибка, но нет: вот они, впереди меня, и убегают еще дальше.
Ну что же, это только значит, что я должен обогнать их с открытыми глазами и выиграть бег. Вот и все, так я и сделаю. Однако, несмотря на все мои старания, они продолжали (непостижимо!) убегать все дальше и дальше. Тогда я разъярился и, решив поставить на место этих нахалов, принялся высвобождать весь запас таинственных жизненных сил, которым располагал. Однако даже это не приблизило меня к ним ни на шаг, и я понял, что каким-то неведомым путем меня обманули. А коли так, решил я, я пристыжу обманщика тем, что все-таки выиграю состязание! И я еще раз вложил в свой бег всю свою жизненную силу. Бежать оставалось не так уже много, но я знал, что могу еще всех обогнать.
Скоро я убедился, что это не так.
Бег кончился.
Я пришел последним, отстав на десять ярдов.
Ничуть не колеблясь, я тут же заявил протест и вызвал бегунов на новый пробег — та же дистанция, обратно. Они решительно отказались, а это, конечно, значило, что они боятся состязаться со мной. Я им так и сказал: они, мол, сами отлично знают, что я их побью.
Почти то же самое произошло со мной и во всех других видах соревнования.
Я вернулся домой в сильном жару и ужасно злой. Всю ночь я бредил и проболел три дня.
Бабушка очень нежно за мной ухаживала, и возможно, только благодаря ей я не умер. Когда дядя Гико пришел меня навестить, щеки у него были уже не такие ввалившиеся. Видно, кончился его пост, а постился он долго — сорок дней и ночей или что-то вроде того. Самосозерцание он тоже бросил, ибо, в сущности, исчерпал предмет до дна. Это был по-прежнему добрый малый, выпивоха, гуляка и неутомимый ухажер.
— Запомни, Арам, — говорил он, — мы — великий род. Мы можем все.
Мой кузен Тигран, оратор
Лет двенадцать назад у армян из долины Сан-Хоакин ораторское искусство считалось величайшим, благороднейшим, чуть ли не единственным искусством. Пожалуй, девяносто два из ста фермеров в окрестностях Фреоно полагали тогда, что тот, кто умеет произносить речь, — культурный человек. Теперь, много лет спустя, я объясняю это тем, что на неловких и застенчивых земледельцев производило огромное впечатление, если человек умел взойти на трибуну, взглянуть на карманные часы, вежливо кашлянуть и, начав спокойно, возвысить голос до рева, который до глубины души потрясал фермеров и внушал им, что оратор — человек образованный.
«Что за язык! Сколько пыла! Какая мудрость! Какое величественное громогласие!» — думали они.
Фермеры, собравшиеся в одной из трех городских церквей, трепетали от благоговения и, смахнув слезу, жертвовали столько денег, сколько могли.
Если же сбор предназначался для дела, особенно близкого душе фермера, он вставал и, доставая деньги, выкрикивал на весь зал:
— Мкртыч Касабян с женой Араксией и тремя сыновьями — Гургеном, Сираком и Товмасом — пятьдесят центов! — И садился под гром аплодисментов, относящихся не столько к его словам, сколько к великолепной манере выражаться, прекрасному и