Месть без права на ошибку стр. 166
предупредить… тебе, возможно, не понравится, ты же с придурью… и эгоист… Но я хочу поставить в известность… Я залетела.
Сознанье у Славы помутилось. Слово «залетела» вызывало совершенно четкие ассоциации. Залететь можно при спекуляции какой-нибудь дрянью, в преступную группировку, мест для «залета» предостаточно. Он, готовый вытащить ее хоть из преисподней, серьезно спросил:
– Куда?
Разом Лада перестала плакать, вытаращила глаза на Славу, как на нечто невиданное, удивленно выговорила:
– Бакшаров, ты дурак?
– Нет.
Предугадать, что выкинет женщина, невозможно. Секунды назад рыдала, вдруг залилась смехом:
– Ты что подумал? Нет, ты, Бакшаров, экземпляр! Залетела… Куда? Господи, ему же все прощать надо. У меня задержка. Не понимаешь? А ты вообще знаешь, когда у женщин бывают задержки?
С трудом доходило. Он уставился на живот Лады, ища подтверждения, что там, внутри, кто-то есть, живет, растет, готовясь выйти в старый
и странный мир, где двое любящих не способны договориться. И этот кто-то, подозревал Бакшаров, нет, уверен, имеет непосредственное отношение к нему.
– Ты хочешь сказать…
– Уже сказала. У меня никогда не бывает задержек, да еще длительных. Надо же, за полтора года один раз переспала с этим… бронтозавром! И залетела. Ну почему? Погоди, Бакшаров, я тебе его или ее посажу на…
От неожиданности Лада вскрикнула. Она очутилась в воздухе, а деревья, земля, больница поплыли, быстро сменяя друг друга. Успев ухватиться за его шею, она зажмурилась и сжалась, так как оглушили ее и дикие вопли первобытного человека. В окнах больницы показались взъерошенные лица, с любопытством высматривающие: кто это там орет. А вопил-то Бакшаров, потому что понял, наконец, значение слова «счастье». Поставив Ладу на землю, не отпускал, теперь не отпустит, точно!
– Ну, Бакшаров, у тебя неадекватные реакции. Ты ненормальный.
– Согласен. У меня одно условие…
– Условия ставлю я.
– Одно мое, – торговался он. – Сейчас едем к тебе, ты собираешь вещи и переезжаешь ко мне.
– Но учти. Я буду скандалить, когда ты поздно придешь домой, а уж если вздумаешь ночевать в конторе, перебью посуду. Я буду лезть в твои дела, потому что мне все интересно. Я ревнивая. Буду…
Посреди аллеи, на виду у всей больницы, целовались двое, будто встретились после долгой разлуки или прощаются навсегда. Предзимним утром у них начиналась весна. Их весну ощущал Сергей, стоя поодаль. Весна, лето – с другими, где-то в стороне, а он… в пустом пространстве.
Сергей брел наугад. Кожаное длинное пальто застегнул на все пуговицы – прохожие шарахались, завидев кровь на одежде. Срывающиеся снежинки задерживались в волосах, падали на лоб, таяли не сразу. Он брел без цели, опустошенный. Не отдавая отчета, сворачивал в переулки, переходил улицы, пока не остановился у церкви, заставленной лесами, с грудами кирпичей, досок вокруг и горками песка. Врата церкви открыты. Сергей постоял в раздумье: входить – не входить, но он порядком замерз, а потому несмело переступил порог.
Был ли он когда в церкви, не в западных исторических храмах, помпезных архитектурных памятниках, а в простой, неприметной, заурядной церквушке? Не помнил. Его встретила необычность. Людей немного, стояли они порознь, сосредоточенные. Он не вызвал интереса у прихожан, лишь лики святых с икон сурово направили взоры на случайно зашедшего человека. В неумело написанных иконах все же угадывалось величие, пред которым рождается в душе трепет, заставляя чаще биться сердце.
Сергей нежданно разволновался, осматриваясь вокруг. Высоко под куполом парила фигура Христа в белых одеждах. Раскрывший руки Христос молча говорил: «Я прощаю вас». И понял Сергей: прощение, ему нужно прощение, которое не знает, как и у кого просить, разве что у написанного на куполе Христа. Сергея бил озноб, а оторваться от купола не мог.
– Сыночек, тебе плохо?
За рукав дергала старушка с лицом, испещренным глубокими морщинами, маленькая и высохшая, с резко очерченными скулами, впалыми щеками.
– Да, – вырвалось у него. И поразился Сергей, что вот так просто, оказывается, можно признаться, увидеть в посторонней старухе сочувствие и хоть немного отпустить себя. – Мне плохо. Мне очень плохо… Очень…
– А ты попроси, – шептала старушка. – Помолись.
– Не умею.
Она протянула ему тонкую свечку:
– Зажги, поставь святому и попроси.
– Которому ставить?
– Кто на тебя глядит.
На него смотрели все. Лики вопрошали, осуждали, сожалели. Подойдя наугад к суровому лику, он услышал:
– Спас Нерукотворный. Теперь молись. Сейчас утро, на день грядущий прочти «Отче наш».
– Я не знаю.