Миф. Греческие мифы в пересказе стр. 485
а Мидас всегда был слишком добросердечным, чтобы обременять свой народ непосильными налогами. И потому он обнаружил желание, совершенно выходящее из ряда вон, и оно из его горячечных мыслей добралось до уст.
— Тогда попрошу вот что, — сказал он. — Пусть все, к чему я прикасаюсь, превращается в золото.
Дионис расплылся в довольно-таки демонической улыбке.
— Правда? Ты этого хочешь?
— Этого я и хочу.
— Отправляйся домой, — сказал бог. — Выкупайся в вине и ложись в постель. Когда проснешься поутру, желание исполнится.
ЗлатоперстВозможно, Мидас не поверил, что из этого разговора выйдет какой-нибудь толк. Боги славились тем, что увертывались, выкручивались и ускользали от своих обязательств.
Тем не менее — на всякий случай, в конце концов, беды же никакой? В смысле, кто знает… — тем вечером Мидас вылил в царскую ванну бочонок-другой из своих тощих запасов вина. Винные пары обеспечили ему глубокий безмятежный сон.
Мидас проснулся сверкающим утром, и оно избавило его ум от всяких неуемных желаний и пьяных богов. Думая исключительно о своих цветах, он спрыгнул с ложа и поспешил в любимый сад.
Никогда прежде не выглядели его розы столь прелестно. Мидас склонился и понюхал юный розовый гибрид, вошедший в безупречную стадию цветения между тугим бутоном и полностью раскрывшимся цветком. Изысканный аромат вскружил ему голову радостью.
Мидас любовно прикоснулся к лепесткам, чтобы развернуть их. В тот же миг стебель и цветок превратились в золото. Настоящее золото.
Мидас, не веря глазам своим, вытаращился.
Коснулся другой розы, затем третьей. В миг, когда его пальцы притрагивались к ним, те превращались в золото. Мидас заметался по саду в полном безумии, скользя ладонями по кустам, пока они, все до единого, не застыли сверкающим драгоценным, бесценным, великолепным, золотым золотом.
Скача и вопя от счастья, Мидас оглядел то, что раньше было садом редких роз, а теперь стало величайшим сокровищем на свете. Он богат! Он безумно, колоссально богат! Ни один человек на свете никогда не был богаче Мидаса.
Эти крики ликования привлекли супругу царя — она вышла из дворцовых дверей и огляделась, держа на руках новорожденную дочку.
— Милый, чего ты кричишь?
Мидас подбежал к ней и заключил мать и дитя в тугие объятия пылкой радости.
— Это невероятно! — сказал он. — Все, к чему я прикасаюсь, превращается в золото! Смотри! Всего-то и надо… ой!
Он отступил назад и увидел, что его жена и малютка-дочь слились в цельную статую, сверкавшую в утреннем солнце, — в застывшую композицию «мать и дитя», какой гордился бы любой скульптор.
— С этим я разберусь позже, — сказал Мидас сам себе. — Должен быть способ вернуть их… Дионис не мог быть таким… а пока… Зим! Зам! Зу!
Часовой, здоровенная откатная дверь дворца и любимый трон царя сделались полностью золотыми.
— Вим! Вам! Ву!
Закусочный столик, царский кубок, столовые приборы — чистое золото!
А это еще что? Крак! Чуть зубы себе не обломал о литой золотой персик. Пым! Губы соприкоснулись с металлическим вином. Хрясь! Тяжелый золотой слиток, что прежде был льняной салфеткой, прищемил и поранил ему губы.
Мидас осознал всю полноту последствий этого дара, и беспредельный восторг царя начал увядать.
Дальнейшее можно себе представить. Внезапно ликование и радость от обладания золотом превратились в ужас и страх. Все, к чему