Библиотека

Миф. Греческие мифы в пересказе стр. 490

Размер шрифта
-
+
Тема

свою жизнь в ее целостности, все более жертвует своим настоящим ради будущего.

Таким образом, вероятно, можно предположить, что Прометей — отец нашей цивилизации в более тонком смысле, чем просто даритель огня, хоть настоящего, хоть символического. Прометей к тому же наделил нас способностью к предусмотрительности, умением действовать не под властью порыва. Прометеева ли предусмотрительность вырастила нас из охотников-собирателей в земледельцев, городских жителей и торговцев? Кабы не навык смотреть в будущее, не станешь горбатиться в поле и сеять, планировать и строить, запасать и обмениваться.

Чтобы мы не перегнули с поклонением потенциально христоподобной фигуре идеального Прометея (любимый греческий девиз, в конце концов, меден аган — «всего в меру»), Расселл напоминает нам, что греки, судя по всему, осознавали необходимость уравновешивать влияние Прометея страстями темнее, глубже, порывистее:

Очевидно, этот процесс [действий из благоразумия и предусмотрительности] может зайти очень далеко, как это случается, например, со скрягами. Но и без этих крайностей благоразумие легко может повести к утрате многих самых лучших сторон жизни. Поклонник Вакха восстает против благоразумия. В физическом или духовном опьянении он вновь обретает уничтоженную благоразумием интенсивность чувства, мир предстает перед ним полным наслаждения и красоты, его воображение вдруг освобождается из тюрьмы повседневных забот. Культ Вакха породил так называемый энтузиазм, этимологически означающий вселение бога в поклоняющегося ему человека, который верит в свое единство с богом. Этот элемент опьянения, некоторый отход от благоразумия под влиянием страсти, имеет место во многих величайших достижениях человечества. Жизнь была бы неинтересной без вакхического элемента, но его присутствие делает ее и опасной. Благоразумие против страсти — это конфликт, проходящий через всю историю человечества. И это не такой конфликт, при котором мы должны становиться целиком на сторону лишь одной из партий.

Замечательна эта многогранность и неоднозначность Прометея. Он подарил нам огонь — творящий огонь, но он же наделил нас цивилизующей предусмотрительностью, а та пригасила другой вид огня, неукротимее. Именно отказ рассматривать божества как безупречные, цельные и совершенные — хоть Зевса, хоть Мора или Прометея, — и делает греческое наследие таким сообразным. По крайней мере, для меня…

Надежда

Элпида осталась в кувшине Пандоры — что это означало для греков и что это значит для нас ныне, было предметом любопытных дискуссий среди ученых и мыслителей со времен изобретения письменности, а может, и еще раньше.

Для некоторых это подчеркивает ужас Зевсова проклятия, наложенного на человечество. Все хвори мира посланы нам, чтобы не давать продыху, считают эти мыслители, даже в утешении надеждой нам отказано. Оставление надежды, если вдуматься, зачастую предшествует концу попыток бороться и стремиться. Оставить надежду повелевали врата Дантова ада — всем, кто входил в них. До чего же кошмарно в таком случае допускать, что надежда способна покинуть нас!

Другие же полагали, что Элпида означает больше, чем надежда, — это намек на ожидания, и даже не просто ожидания, а кое-что похуже. Дурное предчувствие, иными словами страх, ощущение неминуемого краха. Такое толкование мифа о Пандоре предлагает рассматривать последний дух, запертый в кувшине, как вообще-то самый ужасный из всех: без него человек по крайней мере огражден от предвкушения жути собственной судьбы и бессмысленной жестокости бытия. Пока Элпида заперта, стало быть, мы, как Эпиметей, способны жить день за днем,

беспечно

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.