Мирович стр. 12
на большую японскую вазу. Задремал в тишине Мирович. Солнечные лучи, врываясь сквозь ветви тихо трепетавших лип, яркими, извилистыми просветами играли по паркету, бронзе и зеркалам. Муха опять села на щёку Мировича, жужжа и путаясь в усах, укусила его и вновь улетела на вазу.
— А, каторжная! — проворчал Мирович. — Постой же! шкода! теперь не уйдёшь!
Он встал и тихо, на цыпочках, начал подкрадываться к обидчице; изловчился, размахнулся, но муха снова мимо, а ваза с громом рухнула с поставца и разлетелась вдребезги.
Резная лаковая дверка отворилась в углу комнаты. За нею показалась пола бархатного вишнёвого халата, звезда на лацкане и румяное, удивлённое, а
вместе смеющееся лицо: густые чёрные брови, карие, с поволокой и краснинкой, глаза и вздрагивавшие от позывов к смеху крупные и влажные, добрые губы…
— А що, земляче, пиймав? — раздался голос пышущего здоровьем, сорокалетнего вельможи, узнавшего в госте земляка.
Яков Фёдорыч упал перед ним на колени. Граф Алексей Григорьевич Разумовский милостиво ободрил растерявшегося просителя, ласково ввёл его в свой кабинет, усадил в кресло и стал расспрашивать, кто он и как сюда попал.
— Знаю, знаю, сердце… Но неужто на волах? — спросил, удивлённо подняв брови, Разумовский. — Не шутишь? Так-таки, голубе сизый, на воликах, да ещё, может, и на серых?..
— На сирых, ваша графская светлость, на сирых…
— И погоныча, хлопчика, верно, взял?
— Сына… подросточка…
— Давай же его, голубоньку, сюда, может, и песни играет? где он?
— На лугу, у нового дворца, скотину с собакою пасёт.
— Как? где?..
Мирович объяснил. Граф окончательно покатился со смеху…
— Вот так придумал! — бархатным певучим горлом выводил Разумовский. — Кто ж тебя ко мне направил?
Мирович рассказал о своей встрече с кофи-шёнком графа, который и на квартире, у тёщи своей, обещал его пристроить.
— Какой кофи-шёнк? и что ты, диду, городишь? — опять зашевелил поднятыми бровями граф. — Земляк? И толстый? А!.. Так вот оно кто… Юрченко Абрашка! Ну, назвался же, собачий сын, каким титулом… А он у меня за подручного в поварне на людской… Кофи-шёнком же, друже, у меня француз Бриошь, и такая, скажу тебе, шельма искусная да гордая, что Абрашку ещё за вихры отдубасит, как узнает о его самозванстве… Так, так, он самый и есть! И у его тёщи, Бавыкинши, свой дом на Острову… И отлично…
Разумовский позвонил.
— Езжай же ты, сердце, к ней, — сказал он, — а завтра в эту же пору — или нет, постой, — лучше к вечеру, — будь ты опять у меня, да непременно с сыном и на волах… Тогда и о деле твоём потолкуем. А теперь некогда — еду во дворец.
За стеной послышалась суета. Поспешно вошёл разодетый в золотую ливрею слуга, за ним — другой.
— Торох, торох, посыпался горох!.. Эка, пентюхи… Вы спите там, — сказал Разумовский, — а тут, чтоб чёрт так и эдак побил вашего батька, добрый человек дожидается… Позвать повара Абрашку.
Вошёл Абрам. Мирович глазам своим не верил: куда делась важность мнимого кофи-шёнка — и живот осунулся, и куда-то в камзол спрятался двойной, вспотевший подбородок.
— Не пьян сегодня? — спросил, строго хмуря брови, граф. — Ну и отлично! редко с вами, архибестии, бывает… Так вот же что… Бери ты, Абрашка, вот сего сизого голубя к своей тёще на постой, да береги