Мирович стр. 31
— тряпка тряпкой.
— Какими судьбами? Вот не ожидал! — воскликнул оперившийся в Петербурге и бывший в, эту минуту точно на крыльях Ушаков.
— По службе; как и ты, разумеется, с поручением! — ответил, отвернувшись от него, Мирович.
— Ну, и гут, хохландия; значит, запылим! Хочешь, пойдём, сокрушим по маленькой? финансы в авантаже… Откуда в сей момент?
Мирович указал назад, за церковь.
— От Дрезденши? — спросил, не спуская с него весёлых, навыкате, смеющихся глаз, Ушаков.
— От какой Дрезденши?
— Так ты Дрезденши не знаешь? шреклих!.. вот невинность, недоросль из Чухломы…
Мирович был не рад этой встрече и нетерпеливо поглядывал в ближайший переулок.
— Голоден? — спросил, будто что-то вспомнив, Ушаков. — Желаешь, кстати, и черепочек раздавить? Желаешь, так угощу и расскажу…
— Кошелёк забыл, — ответил Мирович.
— Эк, дура, дура, девка Тимофевна! — насмешливо сказал обыкновенно уступавший и благоговевший перед сдержанным Мировичем Ушаков. — А ещё офицер прозывается! Срам и всему воинству обида… Parole d'honneur… He масонство ли воспрещает?.. Так и я, смею доложить, с этого месяца масон, хотя и не принадлежу к вашему lata observantia… Дрезденши не знает! Пойдём же; на угощение товарища и у нас хватит казны… Вон Дрезденша!..
И он, обернувшись, подмигнул с набережной на красный фонарь особого подъезда в доме князя Леона Грузинского, неосвещённая часть окон которого глядела на Вознесенский проспект, а другая, в весёлых огоньках, была обращена на берег Глухой реки (ныне Екатерининский канал).
— Дрезденша, рыцарь ты мой, она же и Фёлькнерша, это вот что! и ты сию комедиянтскую фабулу послушай! — лихо выпрямившись, сказал Ушаков, замедлясь у красного фонаря. — Жила она при покойной государыне не здесь, а подалее, в доме Белосельского-Белозёрского. Не повезло только ей тогда. Спознала государыня Елисавета Петровна добронравная, что в вольный дом, в австерию, к Дрезденше, множество статских и чуть не вся гвардия ездят, не только на бильярде али в кегли забавляться, но и ради чего иного. Была тут другая, Василий Яковлич, приманка: аки бы для музыки и в услужение мужеска пола посетителей было у неё немало иноземных и здешних девиц, да все, душечка, ахтительные красавицы… На бандорах, гитарках играли, пели и плясали… Окромя же того, на вечеринки к Дрезденше, с другого хода, стали ездить, надо тебе тоже сказать, не одни мужчины, а и барыни-модницы, на свидание с мил-дружками, в тайности от своих мужей. Ну, королевич ты мой, ревнивые глаза ан видят ещё подальше орлиных!.. Донесли о том государыне. А Елисавет-Петровна, сам ты знаешь, как любила такие явные дурости да шаматонства…
— Что ж она? — спросил Мирович.
— Отдала престрогий приказ… И вся сия потайная и противная аки
бы добрым нравом торговлишка кончилась, братец ты мой, плохо, не токмо для Дрезденши, а и для других. С нею пострадала и всем любезная Амбахарша, её землячка, в Конюшенной, и шведская поручица Делегринша, на Литейной. Но паче всех скоп лютости упал на Дрезденшу! Её выслали за границу, а всех её соблазнительниц земфир, без жалости, отправили на прядильный двор, в Калинкину деревню. Кабинет-министр Демидов производил тогда следствие, и многие важные модники и барыни-щеголихи сильно притом поплатились. По именному повелению государыни астронома Попова да асессора мануфактур-коллегии Ладыгина отлучили от церкви, а потом повенчали в соборной Казанской церкви, да с такими красавицами, что те