Мисс Кэрью стр. 2
мадам,
Но им не суждено было плыть по Течению Времени ни при каких обстоятельствах. Они пошли ко дну, словно свинец, и больше их не видели.
Сами рассказы были достаточно легкими и незатейливыми, и разошлись бы по библиотекам подобно всем прочим аналогичным сборникам; возможно, так бы и произошло, если бы я не выпустил их в мир с посвящением на титульном листе. Но рецензенты набросились на мою невезучую преданность и так дико высмеяли меня, что публика посмеялась и забыла о них — и все потому, что я не мог не обожать мисс Кэрью.
Я не думаю, чтобы это несчастье сильно повлияло на меня. В то время все мои радости и печали были «за пределами досягаемости судьбы», в Облачной Стране, но я послал экземпляр сборника (великолепно переплетенный в белый сафьян с выспренними словами) мисс Кэрью и получил идиотское удовлетворение от мысли, что она, возможно, прочитала мои рассказы и даже задавалась вопросом, кем может быть неизвестный автор.
Я оглядываюсь назад на весь тот отрезок времени, и вижу его как сквозь туман. Я смутно сознаю, что мне не следовало сосредотачиваться на самом себе. Я помню дни, когда был безумно счастлив, и дни, когда был безумно несчастен. Меня преследует унизительное воспоминание о том, как моя квартирная
хозяйка однажды утром застала меня в слезах над блюдом с жареными почками. Я почти забыл, что такое вино и чай; кот, чье поведение я не могу назвать иначе, чем извращенным, которому нет аналогов в свидетельствах естественной истории, украл несколько пачек моих лучших сигар. Миссис Мозли знала мой секрет. У меня нет ни малейшего сомнения в том, что она читала меня так же легко, как читала мои газеты, мои письма и остальные мои личные бумаги. Я пребывал в жалком состоянии, и она обращалась со мной, как ей заблагорассудится. Что такое ботинки, или почки, или гаванские сигары для души, преданной созерцанию мисс Кэрью?
Так прошли зима и весна; и деревья на маленькой площади, выглядевшие такими зелеными около двух недель, стали коричневыми и пыльными от летней засухи. И все же я совершал покаяние в парке и приносил себя в жертву в театрах, и бывал вознагражден через долгие промежутки времени отдаленным поклоном или вежливой улыбкой мисс Кэрью. Если я хоть мельком видел ее раз за долгую неделю, я утешался. Если я встречал ее на вечеринке, если я танцевал с ней в одной кадрили, я был счастлив в течение месяца. Однажды, — только однажды, — я был так благословлен, что подал ей ужин; и отправился домой, словно Пол Флемминг, с нимбом вокруг головы.
Внезапно, в середине июня, когда сезон был в самом разгаре, а погода стояла самая яркая, солнце зашло в небесах, и Лондон превратился в знойную пустыню.
«Придворный журнал» объявил об отъезде мисс Кэрью в ее поместье в Йоркшире.
Отослав уведомление о своем уходе редактору «Пимлико Пэтриот» со следующей почтой, я предался отчаянию. Я сказал себе, что с жизнью покончено. Я больше не брился. Я носил тапочки, презирал галстуки и стал безразлично относиться к своим рукам. Я стал мизантропом — затворником — ненавистником своего вида. Я стал ужасом для всех маленьких мальчиков на площади; и я получил мрачное удовлетворение от прочтения труда Тейлора о ядах.