Мистификация стр. 184
я прохиндей, тут бы не горбатил. Сечешь?
Я помолчал и ответил:
— Солома.
На жаргоне Пояса это означало, что меня убедили.
— Ну, так что? — впился он в меня рыжими глазенками. — Золото?
— Нет, — ответил я. — Уран. Все печенки у него урановые.
Почему всплыло у меня про уран, понятия не имею. Наверное, потому что с детства слышал: «Уран! Мало урана! Нет ничего дороже урана! Уран — сердце энергетики, уран — средство овладения богатствами Вселенной!» Ну и подумал, что уран-то подороже вольфрама будет. И не ошибся. Мазеппа под потолок болтнуло от этой новости.
— Быть не может, чтоб уран!
— Пальцами не щупал, — говорю. — А приборы показывают.
— Приборы, приборы. Врут твои приборы!
— Может, и врут, — гордо говорю я. — А может, и не врут.
— Врут! — кричит Мазепп. — Вон у меня счетчик Гейгера есть. Я точно знаю, что он работает. Я ему верю. А он что? А он молчит. А будь здесь уран, он захаживался бы! Во!
Умница Мазепп. Опростоволосился я. Не умеешь врать — не берись. Что ж теперь делать-то?
— Да он снулый, — ляпнул я первое, что пришло на ум.
— Как это «снулый»? — ошарашенно спросил Мазепп, и тут у меня в глазах потемнело от вдохновения.
И понесло меня. Я врал отчаянно и красиво. Я объяснил Мазеппу, что
сам по себе атом урана вовсе не радиоактивен, а вполне устойчив. Так же, как и атом любой железяки. Лишь когда он попадает под мощный поток нейтрино, то под их мелкими частыми ударами ядро расшатывается, начинает ходить ходуном и в нем начинаются процессы, которые мы называем естественной радиоактивностью. Если взять, скажем, кусок земного возбужденного урана и отнести его подальше от Солнца, на световой год или два, то там не будет нейтрино высоких энергий и за сто тысяч лет колебательные процессы в нашем уране затухнут. Он станет снулым. Но стоит доставить его обратно, то есть сунуть под солнечные потоки нейтрино, он опять проснется и станет привычным для нас радиоактивным ураном. Если, конечно, не спрятать его в нейтринонепроницаемый футляр. Очень может быть, что здешний вольфрам-рений именно таким футляром и является. И следовательно…
— Бомба! — ахнул Мазепп. — Мы сидим на бомбе!
— Да брось ты! — строптиво сказал я. — Всё вам бомбы снятся, тихоням.
Мне ничего не стоило согласиться с ним. Бомба, которую в неведомой дали снарядили «пришельцы» и заслали сюда. Зачем? Чтобы взорвать Солнечную систему. Байка в самый раз для Мазеппа. Именно поэтому я на нее не согласился, а продолжал витать в прекрасных сферах вдохновения.
— А что же это? — азартно спросил он.
Я победил. Он слушался малейшего движения моего пальца, тончайшей дрожи в голосе.
— Это зародыш планеты, — нахально объявил я.
Пройдет всего каких-нибудь сто миллионов лет (подумаешь, для Вселенной это миг), и снулый уран в недрах астероида проснется. Как? А очень просто: к тому времени планетка обрастет каменным мусором, станет массивней, сместится поближе к Солнцу, примерно туда, где Земля; там нейтринный поток вчетверо мощнее, и он прошибет вольфрам-рениевый футляр. И что получится? Отличный атомный реактор, мощный планетный мотор, такой же, как у Земли, у Венеры, у Марса. Ведь всем же ясно, что именно такой мотор движет эволюцию Земли (конечно, это было ясно только мне и с