Библиотека

Мистификация стр. 197

Размер шрифта
-
+
Тема

сторону моториста. Тот белозубо улыбнулся, напялил сбрую и пал за борт. Минут через пять он вынырнул, подняв над головой сжатый кулак. Братья подхватили его, помогли перевалиться в лодку и снять снаряжение. Некоторое время парень сидел, бессмысленно таращась и слизывая кровавые потеки из носу. Потом шумно вздохнул, опять заулыбался и подал мне на разжатой ладони серый ноздреватый камушек. Брат-подрядчик перехватил камушек, поскреб ногтем, сполоснул за бортом и вручил мне — серебряную монету:

— Вот. Видите? Все правда.

Я вынул из бумажника десятку и протянул парню. Тот сжался и робко глянул на брата Око. Око благосклонно кивнул, и моторист, просияв, сунул бумажку под ветошь, на которой сидел.

— Не положено, — укоризненно сказал Око. — Иностранная валюта. Очень щедро. Сейчас разрешаю. Больше никому не давать. Тюрьма.

— Как сувенир, — сказал я.

— Сувенир! — захохотал Око. — Сувенир! Полгода заработок. Сувенир!

Пока шли приготовления к пиру, я сидел на камне, опустив ноги в воду. Вечерело. Бледное небо, густая синева моря, багрово-бурые библейские утесы.

Анхель помалкивал шагах в десяти сзади, а во мне поднималось что-то неизъяснимое. Словно вот сейчас я встану и начну прорицать, сам не понимая рвущихся наружу звуков, корчась и захлебываясь от невозможности исполнить волю, наказующую мне. И вдруг нечаянно произнесу странное слово — и небо разверзнется, хлынет палящий бесцветный свет, утесы распадутся, а море встанет стеной. Меня сшибет, заткнет дыхание, но я еще успею догадаться, что это гром.

Я разом видел и этот крах и безмятежность, и влачащуюся во мраке «звезду» и мой рисунок ее потрохов, и Апострофа на круге и Мазеппа за полированным столом, и тысячу других предметов и событий. Словно у меня было не одно зрение, а семь, словно я мог заодно существовать в семи мирах, в одних буйствуя, в других подвергаясь буйству, в третьих растворяясь в упоительном немыслии.

Вдруг наложились друг на друга мой эскизик прежних лет и чертеж брата-подрядчика, и…

Чепуха жуткая. Жуткая чепуха.

Ересь.

Недобертоше сказать — его перекосит. Не скажу. Пусть трудится спокойно. И долго.

А сказать-то хочется.

Серебряную монетку прячу подальше.

Глянешь на нее — оживает в душе отзвук. Все бы разнес, заорал бы… И скоренько топишь взгляд в здешнем сытом барахле, чтоб завязло, заглохло, тихой ряской затянулось.

Будто я и впрямь игрушка в чьих-то звонких пальчиках.

Выложил я подрядчиковы бумаженции Недобертольду на стол, пошуршал он ими — отшвырнул.

— Шарлатанство, — говорит. — Я так и думал. Направление надо закрывать. Выражаясь вашим языком, завязывать.

Я и глазом не моргнул, хотя это не мой язык — битюжий.

— Это все шарлатанство, — говорю. — Меня, во всяком случае, учили, что процесс радиоактивного распада нашему воздействию не поддается.

— Я не собираюсь воздействовать — я собираюсь инициировать. Это совсем другое дело.

— Много на себя берете, доктор.

— Ваши мнения по каким бы то ни было поводам меня совершенно не интересуют.

— Отчего же так, доктор? — говорю. — На вашем месте я помнил бы, кто именно открыл снулый уран.

— Вы его не открыли. Вы его хапнули. Открытие есть результат труда. А вам просто повезло.

— Важен результат.

— У меня нет ни времени, ни желания беседовать с вами на эти темы.

— А у меня есть. Предпочитаю полную ясность в отношениях, уж такая у меня выучка.

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.