Мю Цефея. Магия геометрии. № 4 (5) — 2019 стр. 20
извинялся перед Дианой за свое упрямство и вспыльчивость. Два четверостишья. Два раза я говорил Диане, что люблю ее. Есть люди, которым сказать такое, как в стену плюнуть, но для меня это та еще задачка. Тяжелые слова. Тяжелые — я уж знаю, я взвешивал.
Начинаю:
Катится с горки, едет луна,
Плавится, словно монета.
Ты мне одна под луною нужна,
Просто подумай об этом.
Ты мне запала в душу стрелой,
И я чертовски растерян.
Если попросишь пойти за тобой,
То я пойду, я уверен.
Молчание длится с полминуты. Потом Диана говорит:
— Ну-у… там есть рифма. И… и это очень мило.
А могла бы просто сказать: и почему ты после такого еще не откусил себе язык? А я, может быть, откусил бы.
— Знаю, что паршиво.
— Ты же только пробуешь, сам сказал.
— Диана, я срифмовал растерян-уверен.
Она улыбается.
— Да, и еще монета-этом.
А потом берет яблоко из корзины на столе. Выбирает красное, конечно, и протягивает мне, как приз.
Я принимаю.
Диана спрашивает:
— Ты с вечера его пишешь?
— Я пишу его три дня. Было еще хуже.
Теперь она все же сдается. Надувает губки и сводит домиком брови.
— Ты три дня пишешь его мне?
Киваю.
Ее глаза увлажняются.
— Это… — И вдруг голос Дианы надламывается, звучит совсем пусто: — Это уже не имеет значения.
— Ну, я все же… Что?
В форточку врывается холодный ветер. Исчезает запах морской соли и специй. Вместо этого я чувствую, как веет промерзшей землей и мхом.
— Это уже не имеет значения, — повторяет Диана, — потому что ты все еще здесь. Ты здесь.
И небо беззвездное. Ничего не разглядишь, словно его подоткнули черным дерматином. Исчезла шлюха-луна старика Борсо.
У меня во рту земля. В глазах, в носу, в горле.
Уши закладывает от оглушительного треска. Комната сужается, схлопывается мышеловкой. Рушатся стены, ломают мебель.
Я роняю яблоко, и оно разбивается на полу сотней хрустальных осколков.
— Ты все
еще в могиле, мой хороший, — шепчет на ухо Диана, — ты в могиле.
Ее пальцы — железные острые пальцы — впиваются мне в подбородок. Она медленно поворачивает мою голову. Теперь мы лицом к лицу.
Один глаз у нее золотой, второй черный.
Похоже, это конец, Шкрипач, — говорю себе. Плохая смерть для плохого человека.
И не успев еще как следует испугаться, бросаюсь на нее. Борюсь с этими стальными, неподъемными руками. Если я вообще хоть что-то умею в жизни — так это бороться.
Но здесь совсем другое. Силы быстро покидают меня, тело пронзает боль.
И больше нет ничего. И мы завернуты в землю, как в черный каравай. Ее рука — моя рука, ее душа — моя душа.
Слепой и оглушенный, я чувствую в ладони костяной нож. Колю им во все стороны. Рычу сквозь стиснутые зубы и задыхаюсь землей.
Руки обжигает кровью. Ырха рычит мне в лицо. Сперва оглушительно, но затем все тише и тише.
Потом приходит спокойствие. Я уже не копошусь в могиле, я опускаюсь на морское дно. Вода мягко обволакивает, из носа вырываются крошечные пузырьки воздуха, щекочут лицо и уплывают вверх. А внизу одна темнота. Я захлебываюсь темнотой.
Последняя мысль, мгновенное осознание, как с братом Нунаком в иглу. Есть такие сны. Ты в них гуляешь по