Михаил Шолохов в воспоминаниях, дневниках, письмах и статьях современников. Книга 2. 1941–1984 гг. стр. 1272
крик. Здесь певчий каждого проулка имеет собственный язык. Сбегают к водопою кони, спешат на пашню казаки, и солнце плещется в затоне, не доставая дна реки. Вновь не до сна. То в город надо, то ждет обком, то ждет партком, то хлопоты насчет детсада иль пенсии для земляков. И с виду неприметный вроде, такой безбрежно молодой, он жил заботой о народе, его судьбой, его бедой. Он жил, чем рядом люди жили, горел доверчивым огнем вдали от сплетен, что сложили дельцы досужие о нем. Скрывая имена и лица, шептали бездари в народ: мол, у него дворец в станице, а в банке, мол, открытый счет. Но ни дворца, ни в банке счета. Была открытой лишь душа для всех, кто жил земной заботой, одной с ним верою дыша…»
Анатолий Иванов отложил в сторону журнал и задумался. Затянувшееся молчание прервали вопросом:
– А Шолохов читал поэму?
– А как же… Недавно мы были в Вешках… Он сначала высказался против ее публикации. Ну, думаю, завал: поэма-то уже набрана… Тогда Фирсов говорит: «Давайте, Михаил Александрович, я ее прочитаю вслух…» Прочитал ее вдохновенно. Тогда Шолохов взял у Фирсова текст поэмы и на уголке первого листа написал: «После исправления – смиряюсь». Ясно, как человек скромный, он против этой юбилейной шумихи.
– А что ж ты, Анатолий Степанович, не напишешь об этих встречах? Ведь же очень интересно взглянуть на Шолохова глазами такого художника, как ты, – упрекнул нашего рассказчика кто-то из нас.
– Это вот критики – народ смелый. – Иванов показал на меня. – Взяли да и написали книгу о Шолохове, а мне что-то боязно. А вдруг ничего не получится? Ведь какой человечище… Невозможно его постигнуть…
– О чем ты с ним говорил? – задал и я вопрос.
– О чем говорили-то… Да о многом, о жизни, обо всем. Столько проблем… Как-то приехали в Вешки. Пообедали, а потом пошли в кабинет и часа четыре там сидели… В хорошем он был тогда настроении. Разрешил даже фотографировать. То Фирсов незаметно встанет и щелкнет фотоаппаратом, то я… Хоть и не любит Шолохов, когда вокруг него суетятся, но тут что-то произошло с ним, снисходительно смотрел на наши озабоченные лица. Не то что разрешил снимать, а просто не замечал… Рассказывал, как в 30-е годы все туже затягивалось вокруг него кольцо… Нет, жизнь не баловала его, путь его не был усыпан розами… Может, поэтому он сейчас выглядит старше своих лет…
Ростовская писательская организация направила нашу группу по маршруту Красный Сулин – Морозовск – Тацинский – Белая Калитва. Повсюду наши выступления проходили успешно. (В Ростове к нам присоединились писатели П. Аматуни и Борис Куликов.) И где бы мы ни находились, снова и снова разговор заходил о нашем юбиляре. Валентин Распутин, обычно сдержанный, немногословный, выходя на трибуну, становился речистым, умеющим держать внимание большой аудитории. Большой интерес вызывали выступления Анатолия Иванова.
…Как хорошо после трудной поездки сесть вот так, на перевернутой лодке у Дона, и вспоминать о своих друзьях. В доме Шолохова засветились нижние окошки. Пора уходить.
Но память, память, мой властелин, неумолимо толкала меня к тем далеким временам, когда на Шолохова обрушилась мировая слава и одновременно тяжкая ненависть завистников.
Сколько ж вытерпел Шолохов за свою жизнь от