Михаил Шолохов в воспоминаниях, дневниках, письмах и статьях современников. Книга 2. 1941–1984 гг. стр. 150
спокойствия на литературном Олимпе.
Жестко, с иронией и даже сарказмом развенчал он «неприкасаемых мэтров», показал несостоятельность их притязаний стать учителями и наставниками молодой литературы. Особо крепко досталось Семену Бабаевскому и Борису Горбатову. Не только не учителя, а вовсе и не писатели, как понималось это назначение на Руси. А ведь прав был, исчезли их книги, не оставив и следа. Растаяли восковые фигуры. Но тогда эти фигуры имели власть насмешек не прощать.
Вечером, в тот же день, по горячим следам, собралась редколлегия «Комсомольской правды». Вопрос был сформулирован в духе казуистики того времени: «Каким образом ответственный работник газеты спровоцировал выступление Дудинцева… против ЦК ВЛКСМ». К сему приложили и мое письмо в ЦК КПСС о руководителях семинаров. Обвинили в нигилистском отношении к руководству Союза писателей и ЦК ВЛКСМ.
Ждали моего покаяния, признания ошибок, но я отлично понимал, что вопрос предрешен, и, опережая предложение о снятии с работы, попросил освободить меня в связи с уходом на творческую работу. Думаю, что этим облегчил положение Горюнова, ибо он все же держал в уме возможность заступничества за меня даже Шолохова.
Я пояснил, что целиком согласен с выступлением Дудинцева, и добавил, что выбор руководителей семинаров – это издевательство над русской литературой.
– Русская литература – это прошлый век, у нас советская литература! – поправил меня Александр Плющ.
Решение было принято единогласно: «освободить от работы».
Для человека, живущего на зарплату, возникали значительные трудности, но у меня на руках был роман, и, хотя он требовал еще работы, я пребывал в уверенности, что близки его завершение и публикация, поэтому без сожаления хлопнул дверью, выходя из кабинета главного редактора.
Я собирал свои вещи в своем кабинете, ко мне зашел Горюнов.
– Ты о работе подумал? Меня просили порекомендовать толкового журналиста в ВЦСПС.
Я поблагодарил и сказал, что у меня другие планы.
– Шолохова будешь вмешивать в дело?
– Расстаемся, Дмитрий Петрович! Шолохов здесь ни при чем.
Однако я ошибся.
Уже на следующее утро ко мне раздался звонок Шолохова. Он пригласил меня к себе на квартиру в Староконюшенный переулок.
Это была первая моя встреча с ним с глазу на глаз.
– Стало быть, тебе собирать битую посуду. Рассказывай!
Я ему рассказал о ходе редколлегии.
– Хвалю, что не каялся. Будем поправлять!
Я высказал ему соображения, что работать будет уже трудно, значит, и бесполезно; и твердо сказал, что возвращаться в газету не собираюсь. Рассказал также, что работаю над романом и уезжаю к своим героям в деревню.
– Роман дело долгое, – заметил с сомнением Шолохов.
– Долгое, Михаил Александрович! – подтвердил я, но лукавил, казалось тогда оно мне недолгим.
Шолохов задумался… Через несколько дней я услышал:
– Поле боя за ними оставлять не следовало бы! А мы переформируем силы.
И я услышал нечто для себя неожиданное и удивительное:
– Может быть, и твоя правда. Не стоит с ними связываться. Предадут в малом, предадут и в большом! И на службу не ходи, дерзай с романом. Добро, что в деревню едешь. В деревне всегда к людям ближе. Мне нужен доверенный человек. Помоги мне, заполонили меня письма. Будешь в них разбираться. Не обидит тебя состоять при мне секретарем?
Обидит? Мог ли я ожидать такого доверия от человека, над книгой которого умывался слезами