Младшенький стр. 3
— Готовы? — спросил Альберт Бим. — Можно начинать?
Он помедлил, ведь ему предстояло в последний раз себя показать или проявить — это уж как получится, — прежде чем исчезнуть в коридорах истории.
Дрожащие пальцы, которые с трудом вспоминали разницу между молнией и пуговицами, взялись за фалды халата, как за полотнища театрального занавеса.
А из-за сомкнутых губ грянули бравурные аккорды.
Дамы встрепенулись и подались вперед, вытаращив глаза.
Потому что наступил тот желанный миг, когда логотип «Уорнер Бразерс» сменяется титрами под искрометные фейерверки духовых и струнных Стайнера или Корнгольда.
Что же это было — симфонический вал из «Мрачной победы» или «Приключений Робина Гуда»?
Партитура из «Елизаветы и Эссекса», «Вперед же, странница» или «Окаменевшего леса»?
Окаменевший лес! Губы Альберта Бима изогнулись в ухмылке от этого каламбура. Прямо о Младшеньком, не в бровь, а в глаз!
Музыка все нарастала, достигла кульминации и наконец-то слетела с его уст.
— Та-рам! — пропел Альберт Бим.
И раскрыл занавес.
Дамы закричали в притворном ужасе.
Потому что перед ними предстал исполнитель главной роли в спектакле «Откровение» — Альберт Бим II.
Он же — по праву гордый собою — Младшенький.
Не выходивший на люди много лет, он цвел, как фруктовый сад, как райские кущи.
Сам себе и Змей, и Яблоко?
Именно так!
Через сахарные головы женщин пронеслись сцены из «Кракатау, извержение, которое потрясло мир». Из старинных стишков выпрыгивали строчки наподобие «Деревья создает лишь Бог». Кора, судя по всему, припомнила партитуру «Последних дней Помпеи», Элизабет — музыку из «Подъема и разрушения Римской империи». Эмили, которая от неожиданности перенеслась в 1927 год, бубнила дурацкие слова «Счастливчик Линди… „Дух Сент-Луиса“, плыви в вышине… крепись, мы с тобой».
Потом трио затихло, чтобы не спугнуть священный утренний час, время восхищения и любования. Подруги застыли, словно идолопоклонницы перед Источником, перед Святыней, наблюдая дивное сияние и беззвучно молясь, чтобы этот миг продлился.
И он продлился.
Альберт Бим на пару с Младшеньким стояли перед залом по стойке «смирно»; ветеран ухмылялся в открытую, а юниор — исподтишка.
На женские лица легла тень прошлого.
Каждой вспомнился Монте-Карло, Рим или Париж, где они как-то ночью, сто лет назад, танцевали в фонтане отеля «Плаза» вместе со Скоттом и Зелдой. Перед ними проплывали многие солнца и луны; если что-то и застило им глаза, то не ревность, а только прошлые жизни, которые вернулись и соединились в круг.
— Ну, — выдохнули наконец все вместе.
Каждая из подруг сделала шаг вперед, чтобы легонько поцеловать в щеку Альберта Бима и наградить улыбкой сначала его, а потом Инфанта, Дражайшего Члена Семьи, который заслуживал ласки, но пока
оставался неприкосновенным.
Греческие музы, отставные фурии, античные весталки отступили для обряда прощания.
И тут хлынули слезы.
Сначала у Эмили, потом у Коры, потом у Элизабет — каждая припомнила себя глупой девчонкой, которая попала в ночную аварию, но вышла из нее без увечий.
Альберт Бим смотрел на эти бурные, соленые реки, и у него тоже брызнули слезы.
Скорбел ли он о прошлом, которое не было усыпано розами, или радовался настоящему, такому благостному и притягательному — кто знает. Все четверо плакали, не зная, куда девать руки.
Через некоторое время они стали исподтишка коситься друг на друга, как дети, которые смотрят в зеркало,