Мой друг Трумпельдор стр. 207
склонившимся над своими сокровищами и воображающим те страны, куда он никогда не попадет.
Однажды мы с отцом пошли посмотреть коллекцию. Такого количества марок я не видел никогда. Да и стольких великих людей. Они гордо взирали из крохотного пространства, ограниченного зубчиками.
Один человек меня сразу заинтересовал. Хотя он и носил военную форму, но вид имел вполне мирный. Лицо не решительное, а задумчивое. К тому же на носу красовались нелепые круглые очки. Ученый или писатель такие наденет, а государственный муж никогда.
Черчилля и Рузвельта хозяин дома назвал «премьер-министром» и «президентом», а про этого, в очках, не сказал ничего. Видно, тут существовали особые отношения и статус не имел значения.
Коллекционер погладил марку, вроде как потрепал изображенного по плечу, а затем произнес:
— Это мой дядя.
Некоторые годы можно назвать проклятыми, а эти были противные. Говорить позволялось не все. Даже дома следовало помнить об осторожности. Иногда и хочется пооткровенничать, но одергиваешь себя. В крайнем случае отвечаешь взглядом или улыбкой.
Говорить о Палестине не стоило, но все же коллекционер намекнул. Так я узнал о государстве, сочиненном его дядей. Впрочем, вряд ли эта страна существовала только в воображении. Если была почта, то, вероятно, были армия и флот.
Теперь наш рассказ повернет еще раз. Что поделаешь? В отличие от Петербурга, в Иерусалиме линии извилистые. Даже если знаешь, куда идешь, то обязательно поплутаешь.
Гипотеза венского психиатра подтверждалась вновь. Я находился в Вечном городе, а еще на улице Трумпельдора. Смотрел по сторонам и думал: если ее назвали так, то что-то тут должно о нем говорить.
Начиналась улица сквером, а заканчивалась церковью. Между ними находились самые разные постройки. Я прикидывал: а если это не магазин, а первая остановка на его пути? Ростов. Кафе — Порт-Артур и Хамадера... Так его судьба вмещала самые разные обстоятельства — и просматривалась далеко наперед.
Эти дома появились в те времена, когда тут прогуливался Иосиф. Да и белье на балконах сушится сто лет. Удивительно! Народ здесь скромный и богобоязненный, а об их трусах и кальсонах мы знаем почти все.
Когда улицу назвали улицей Однорукого, еще ничего не нужно было объяснять. В те годы лишь один Однорукий писался с большой буквы. Потом выросло новое поколение. Сами знаете, что за контингент. По любому поводу таращат глаза и разводят руками.
Сколько раз так бывало — при жизни сверкал, а после смерти ушел в тень. Настало время уточнять — это тот, о ком мы подумали? Потом вопросов не задавали. Так и с тем нищим, что сидит на мостовой и читает Тору. Сперва его замечали, а затем он вписался в пейзаж.
Недавно улице вернули настоящую фамилию. Вряд ли это что-то прибавило. Уж про Порт-Артур и Петербург точно никто не догадывается. Да и о Палестине знают мало. Хорошо, если слышали сказанную напоследок фразу.
Опять вспомним о том, что в этом городе непременно куда-нибудь завернешь. Вот опять поворот. Вдруг замечаю, что все вокруг тычут пальцами. Сперва ничего не понимаю, а потом заинтересовался. Этак снисходительно: что — мешок? Чем он отличается от тех пакетов, с которыми мы ходим в магазины?
Видно, это делалось для таких, как я. Чтобы мы потом кляли себя за легкомыслие.