Мой капитан стр. 10
редкий лес, и показались очертания дома. Мои самые страшные опасения оказались верны.
Когда солнце поднялось достаточно высоко, экипаж остановился на подъездной аллее. Я выбралась из кареты, не в силах поверить увиденному. Второго этажа нашей белокаменной усадьбы не было вообще. От первого осталось лишь черное, опаленное огнем пепелище. На месте сада – выжженное поле. Вся аллея усыпана поломанной и обугленной мебелью, каким-то тряпьем и прочим хламом.
Я оглянулась на возницу. Тот уже покидал границы нашего имения. Топот лошадей постепенно отдалялся, пока окончательно не затих в дали.
Я вновь взглянула на останки своего дома, и жуткая, ни с чем не сравнимая боль внутри пронзила меня.
Послышались чьи-то шаги. Я оглянулась. Ко мне шла моя горничная – Маша. Ее побитое лицо было перемазано сажей, платье изодрано.
Из моей груди вырвался всхлип, слезы хлынули по щекам.
– Маша! – вырвалось у меня, и я из последних сил кинулась девушке на шею.
Мария ответила на мое бурное приветствие крепким пожатием в своих объятиях.
– Машенька, где мама? С ней все в порядке?
Девушка отвела взор.
– Маша! Отвечай!
Горничная испуганно отшатнулась от меня, и я поняла, по выражению ее лица, по не желанию говорить, что что-то ужасное случилось с моей горячо любимой маменькой.
– Мама! – позвала я.
– Анна Петровна! – крикнул Маша, – Аня!
Я не слышала ее, метаясь по пепелищу своего когда-то прекрасного дома.
Крепкие руки неожиданно поймали меня и встряхнули. Это был Павлуша. Я взглянула в его глаза, и прочитала в них такое глубокое чувство вины, что мне стало еще хуже.
– Паша, – всхлипнула я, – где мама?
Наш возница, крепко, будто ободряюще сжал мои плечи, и тяжело вздохнув, повел куда-то. Когда мы обошли пепелище моего дома, я поняла. Домик конюхов уцелел.
Я ускорила шаг, и почти бегом ворвалась в постройку.
На узкой койке, в углу, со смертельным спокойствием на лице, лежала мама. Ее черные волосы были тщательно заплетены в тугую косу, она была одета в черное, непримечательное платье, но единственное, по всей видимости, из уцелевших. Я коснулась маминой руки. Она была холодной.
В ту секунду такая усталость и отчаяние навалилось на меня!
Мои ноги подкосились. Я упала на колени, рядом со смертным ложе маменьки. Глаза больше не источали слез, сухой ком перехватил горло. И такое жуткое безразличие ко всему охватило меня, что стало невероятно хорошо…
– Когда это случилось? – чужим голосом спросила я.
– Еще когда вы уезжали, Наталье Сергеевне не здоровилось. Она жаловалась, что грудь будто сжимает. А потом, когда вашу карету задержали, а вас в тюрьму посадили, у нее приступ случился. Она во всем себя винила. Потом приехал князь Белов и сказал, что якобы вашего батюшку казнили вчера, а братца то в ссылку отправили. Как только князь уехал, Наталья Сергеевна легла отдохнуть здесь вот. Утром я ей завтрак принесла, а она уже холодная была. Вот так, барышня. Как она рыдала-то, когда солдаты усадьбу жгли! Я пыталась их прогнать, да ударил меня один так, что я уж и не помню ничего после…
Я слушала ее, и не понимала. Отца казнили? Колю в ссылку? Мама умерла,… и дома нет. Я одна…совсем одна.
Я положила голову на мамину грудь, как когда-то делала в детстве.