Мои погоны стр. 79
мешки и спрыгнули в комнату. По ней плавал дым. На полу валялись пулеметные ленты и гильзы, в потолке зияло отверстие, сквозь которое просвечивало небо. Мебели в комнате не было. На стене висела картина в тяжелой раме. Она изображала толстощекого мужчину в парике. Под самым окном лежали в неестественных позах убитые. Еще один немец, истекая кровью, смотрел на нас помутившимся взглядом.
Файзула направил на него карабин.
— Не смей! — крикнул я.
— Это ты мне? — удивился Файзула.
— Тебе! — Генка скользнул по фрицу равнодушным взглядом, и я понял: он поддержал меня просто так — лишь бы Файзуле досадить.
— Дурачье! — сказал Файзула. — Нашли кого жалеть.
— Это же раненый! — возмутился я.
— Фашист! — возразил Файзула. — Спроси у него, сколько наших он ухлопал?
— Все равно — раненый, — повторил я.
— Черт с ним, — сказал Файзула. — Пусть живет.
Над головами прошелестело. Зыбкий настил на потолке качнулся, и несколько пуль впились в пол около моих ног. Я не успел сообразить, а Файзула схватил трофейный автомат и разрядил всю обойму в потолок.
— А ты жалеешь их! — хрипло произнес он, опустив автомат.
Я постарался ожесточиться, но не смог.
— Магарыч с тебя, — сказал Генка.
— Ладно. После войны в гости приезжай!
В комнату вбежал, тяжело дыша, Ярчук. В одной руке он сжимал трофейный «вальтер», другая
— с темным пятном крови на рукаве — болталась вдоль туловища.
— Живы?
Ярчук посмотрел на убитых.
— Ты?
— А кто их знает, — ответил Генка. — Все стреляли сюда.
Я показал рукой на потолок:
— Там один засел. Касимов его только сейчас шлепнул.
Подтянувшись на руках, Файзула вскарабкался с ловкостью обезьяны наверх и, повозившись там несколько минут, сбросил хорошо кормленного фрица с Железным крестом на мундире.
— Матерый! — сказал Ярчук и покачнулся.
Я бросился к нему.
— Спокойно. — Ярчук привалился к стене, скрипнул зубами.
— Санинструктор! Людка, мать твою перемать! — завопил я, потому что понял — Ярчуку плохо: его лицо посерело, нос заострился, глаза подернулись пленкой.
Генка с недовольным видом посмотрел на меня, а Ярчук сказал:
— Не паникуй! Нашей Людке работы сейчас хватает.
Держался Ярчук, видать, на одном самолюбии. Покусав губы, сказал:
— Обживайте флигелек и «МГ» приготовьте. — Он кивнул на немецкий пулемет. — Сейчас они полезут. А я — в санроту.
— Доберешься один? — спросил Файзула.
— Доберусь. Рана — пустячок, — говорил Ярчук медленно, слизывая кончиком языка капельки пота над губой.
С тех пор я больше не видел его. Наверное, рана оказалась тяжелой и его отправили в медсанбат, а может, в госпиталь.
27
Вопреки предсказанию Ярчука, немцы не сунулись. Они попытались отбить флигель на следующий день, вскоре после того как к нам прислали нового взводного — младшего лейтенанта Родина, очень интеллигентного человека в очках. Он обращался к нам на «вы», приказания отдавал ровным, хорошо поставленным голосом. Родин совсем не походил на лейтенанта Сорокина, которого мы часто вспоминали, и мы не очень горевали, когда младшего лейтенанта ранило и он, опираясь на Людкино плечо, покинул взвод.
— Лучше Сорокина взводных не будет, — сказал Божко, и мы согласились с ним.
После боя Генка сказал:
— Сегодня больше не попрет.
— Факт, — согласился Файзула.
Мы выставили боевое охранение и стали обедать, чем бог послал. А послал он на этот раз только сухари — по штуке на брата.