Мой сосед стр. 6
автор статьи, нездоровым интересам публики...
— И позорить квартиру! — победно закончила Лика, с полотенцем через плечо покидая поле брани.
Фогель зажал двумя пальцами ручку вымытой кастрюльки, поболтал ею в воздухе, точно маятником.
Потом повесил на гвоздик и отправился к себе.
— Георгий Викторович! — Я догнала его в коридоре, тронула за локоть: — Плюньте вы на эту чепуху. Не расстраивайтесь.
— Мне-то что, я бы плюнул. Но как быть с теми, кто не доверяет собственному вкусу и по таким вот статьям учится понимать изобразительное искусство?
— Ого, по статьям! Разве вы не видели, сколько народу там, перед витриной? Люди же чувствуют, только сказать не умеют.
Он уже открыл дверь в комнату, обернулся на пороге, с интересом посмотрел на меня:
— К счастью, а в данном случае — как раз к несчастью, в искусстве вопросы правоты-неправоты не решаются голосованием. Большинству может неожиданно понравиться что-нибудь низкопробное, которое сегодня, сейчас отвечает настроению каждого. Легкость и бездумная непритязательность сами по себе сила. Я уж не говорю о моде, об инерции подражания. Отцвели же песни-однодневки «Мишка», «Ландыши». А уж как гремели, помнишь? Хотя, что я, где тебе помнить...
— А вот и помню! — Я слегка обиделась. — «Мишка, Мишка, где твоя улыбка?»
— Да-да, вижу, что помнишь, — Георгий Викторович улыбнулся. — Действительно, этим песням не так много лет. Они моложе тебя. Тем не менее никто их больше не поет. Забыли. А кто бы и хотел спеть, будет немедленно обвинен в дурновкусии.
В коридор выглянула мама:
— Аня, опять ты мешаешь дедушке отдыхать? Марш домой!
— Сейчас, мамочка. Вот только объясню Георгию Викторовичу про его скульптуру.
Я испытывала благодарность к Фогелю за взрослый разговор, хотела, чтоб ему не пришлось о нем пожалеть.
— Георгий Викторович, разве сами вы не уверены в своей правоте?
Он долго рассматривал что-то у себя на ладони.
— Хороший
вопрос. Но ответить на него трудно. Если бы наша вера никогда нас не подводила! Во всяком случае, мне было бы спокойнее, если б «коханка» не собирала толпы.
— Кто?
— «Коханка». Назвать манекеном язык не поворачивается. Она для меня больше, чем манекен.
Я решительно переступила порог:
— Георгий Викторович, кино «Человек-амфибия» критики тоже ругают, а народ его любит. И музыка там хорошая, мне нравится.
— Фильм слабенький, музыка его переживет, — Фогель снял со стены акварель «Стога». — Посмотрим, что тебе дольше запомнится: эта штука или та, за витриной...
— Оба. Обе. В общем, и то и другое, — пообещала я.
— Никогда не стремись утешить любой ценой, девочка. Извини, я устал.
Я пошла к двери. И только тогда заметила, что уношу акварель.
— Ой, простите...
— Бери, бери. На память о старике Фогеле.
Я думаю, расстраивал его не сам факт паломничества к «коханке», а мысль, что это зачеркивает все сделанное им раньше, кистью. Выходит, — оно никому не было нужно. Трудно признать на девятом десятке, что всю жизнь делал не то.
Об этом, помню, собравшись у него по какому-то поводу, говорили друзья Георгия Викторовича. Я по всегдашней обязанности открывала им дверь, провожала в комнату. Сбегала в булочную, купила на