Монах и дочь палача стр. 5
делаешь совершенно одна в этом скорбном месте?
Она ничего не ответила мне, не подала никакого знака, не сделала никакого движения, и потому я повторил свой вопрос:
— Скажи мне, дитя, что ты здесь делаешь?
— Отгоняю стервятников, — отвечала она, и голос ее был мягким, мелодичным и необычайно приятным.
— Этот несчастный — твой родственник? — снова спросил я.
Она отрицательно покачала головой.
— Но ты знала его и теперь скорбишь о его печальной участи?
Она хранила молчание, и мне вновь пришлось спросить ее:
— Как его звали и что привело его к смерти? Какое преступление он совершил?
— Его звали Натаниэль Олфингер. Он убил человека из-за женщины, —
произнесла девушка.
Причем, сказала она это с такой обыденной интонацией в голосе, что можно было подумать, будто и убийство, и повешение настолько обычны в ее жизни, что и не стоит обращать на них внимания. Это поразило меня, и я вопросительно поглядел на нее, но взгляд ее оставался все так же мягок и безучастен.
— А знала ли ты этого Натаниэля Олфингера, дитя мое? — спросил я.
— Нет, — ответила она.
— Но теперь ты пришла сюда, чтобы уберечь его грешное тело от стервятников?
— Да.
— Но почему же ты делаешь это?
— Но я всегда занимаюсь этим…
— Что?
— Всегда, когда здесь повешенный, прихожу и отгоняю птиц — пусть себе ищут другую добычу. Ой! Смотрите… еще один стервятник!
Она закричала, и голос ее был пронзительным и диким, а затем подняла руки над головой, замахала ими и побежала по лугу. Мне показалось, что она сумасшедшая. Птица улетела, и девушка вернулась ко мне. Свои загорелые руки она прижимала к груди и казалась такой умиротворенной, но дыхание ее было прерывисто, словно она очень устала.
Мягко, насколько это было в моих силах, я спросил ее:
— Как зовут тебя, дитя мое?
— Бенедикта.
— Кто твои родители?
— Моя мать умерла.
— А отец… — спросил я. — У тебя есть отец? Где он?
Ответом мне было ее молчание. Я попытался разговорить ее, чтобы она сказала, где ее жилище (я хотел отвести бедное дитя домой и попенять ее отцу, чтобы он лучше смотрел за своей несчастной дочерью и не разрешал бродить ей на этом страшном месте).
— Так где же ты живешь, Бенедикта? Прошу тебя — скажи мне!
— Здесь…
— Как?! Здесь?! Ах, дитя мое, здесь же только одна виселица!
Девушка рукой указала на сосны. Проследив направление ее жеста, среди деревьев я увидел убогую хижину, которая своим видом более походила на обиталище зверя, нежели человека. Итак, я узнал больше, чем она могла или хотела сказать мне — чья же она дочь.
Когда я вернулся к своим товарищам, они спросили меня, кто эта девушка, и я ответил:
— Дочь палача.
III
Препоручив душу мертвеца попечению Святой Богородицы и Святых Апостолов, мы оставили это проклятое место, но я, уходя, оглянулся на прекрасную дочь палача. Она стояла там, где я оставил ее, и смотрела нам вслед. Чистый девичий лоб был все так же украшен венком, и цветы оттеняли ее чудесную красоту. Большие темные глаза сияли, как звезды в безлунную зимнюю ночь.
Мои товарищи, для которых дочь палача, конечно же, была вне христианского мира, попеняли мне за то внимание, что я проявил к ней. И