Моргенштерн (сборник) стр. 10
им, знаете ли, по барабану, а вот новой революции им совсем не нужно. Даже через двадцать-тридцать лет. Они собираются жировать на обломках страны, пока не кончится жир.
— Гера, только не надо меня потчевать передовицами из патриотических газетёнок. Мне недавно принесли что-то такое. Какой-то московский подмётный листок. Там ещё было что-то про жидомасонский заговор, и про жидов. Знаете, когда я вижу слово «жиды», напечатанное типографским шрифтом, меня начинает трясти… И если бы я не был православным христианином, не веровал бы в Господа нашего Иисуса Христа, я даже не знаю, чего бы я пожелал этим спасителям России… Ну, Бог им судья…
— Я в патриотические газеты не пишу, — огрызнулся Герман, — и с жидами бороться не собираюсь. Я хочу, спасти русский народ, извините за пафос…
— У русского народа уже есть спаситель. Господь Иисус Христос, владыка живота нашего. Другого спасителя не нужно. Уже искали других спасителей, и что нашли? Кровь, грязь, позор. Помнишь, у Волошина…
Герман деликатно кашлянул. Старик сделал вид, что не заметил.
— У Волошина, в стихах, к России обращение — «очнёшься пьяной по плечи в крови»… Воистину, поэт-пророк. Вот дал Господь дар человеку. Страшный дар, огненный… Но ты, Гера, не православный, да и не христианин даже. Ты, может, в науку веруешь, да и то не слишком. Ну и в этот самый русский народ. Дался он тебе… хотя с вашими такое бывает. Это очень типическая фигура: немец-славянофил. Так ты сам у народа спроси — хочет ли он, чтобы ты его спасал. И народ тебе ответит простым народным языком…
— Это уже, извините, демагогия, — занервничал Герман, — и вы это прекрасно знаете. В нынешнем состоянии народ не способен ничего хотеть. Идёт обскурация. Русская пассионарность на нуле, даже ниже нуля. Представьте себе: перед вами лежит умирающий. У вас в кармане шприц с лекарством, которое может его спасти. А вы стоите, слушаете его мычание и размышляете, хочет ли он жить.
— Плохая метафора… Шприц — он с разным бывает, так сказать, содержимым. Иногда, знаете ли, лучше от укольчика воздержаться…
Герман вспомнил Яну и её проблемы, нахмурился, потом медленно кивнул. Аркадий Яковлевич, приняв это за согласие, назидательно поднял палец:
— Народ переживает естественную стадию своей жизни. Усугублённую, как я уже сказал, многочисленными грехами молодости… Нам не новый пассионарный толчок нужен, а монастырь. На всю страну один большой монастырь. На хлебе и воде. И в сокрушении о грехах провести золотую осень свою… — Шапиро чуть подвинулся вверх по подушке.
— Ну вот опять, Аркадий Яковлевич… Не будет никакого монастыря, вообще ничего не будет. Гумилёв ошибался
насчёт «золотой осени». Будет кровь, хаос, мерзость. И пустая земля, на которой будут жить другие народы. Если вы нам не поможете, конечно.
Старик завозился под одеялом, устраиваясь поудобнее.
— Я был знаком с Лёвой Гумилёвым. Очень интересный человек, но совершенно глухой. Слушает только себя. А с православной точки зрения, слушающий только себя рано или поздно впадает в прелесть… То есть начинает слушать бесов. К тому же он был антисемит. Знаете, это очень страшно — интеллигентный, вежливый антисемит, обосновывающий свою ненависть к тебе специальным научным способом… — старик снова взялся за стакан, недовольно хрюкнул, глотнул, с шумом втягивая воду.
— Извините, Аркадий Яковлевич, но