Московские французы в 1812 году. От московского пожара до Березины стр. 195
от обжигающей жары, и невозможно было находиться на улицах, где белье и одежда пачкались этой пылью цвета мяса».
И артист продолжал удивляться тому, что видит. Все дома, расположенные вокруг Кремля, пострадавшие от взрыва 11/23 октября 1812 года, до сих пор сохраняли его следы. Стены в трещинах, двери и окна выбиты, в деревянной обшивке все еще торчали осколки стекла. Рухнула часть стен царского дворца. Целой осталась только знаменитая колокольня Ивана Великого, но и она была вся облупленная. «Стоя среди этих руин, она казалась аллегорическим изображением русской империи, которая, поколебленная сначала наполеоновским ударом, все же устояла и утвердила свою власть». Первоначальный крест на верхушке заменили деревянным, покрытым листами позолоченной меди. Но колокольня была по-прежнему гордо устремлена в московское небо. А сюрпризы для француза еще не закончились. Наполеоновская армия оставила за собой не только руины, она бросила в городе множество самых разных трофеев, все еще украшающих собой раненый город. На дороге от Москвы до Вильны было найдено 870 русских пушек, украденных французами из городского арсенала. Там и тут находили самые неожиданные предметы. «Покидая Кремль, — продолжал А. Домерг, — я увидел лежащие на прилавках рынка, где торговали всякой одеждой, военные мундиры, шако {211} и эполеты, покрой и форма которых были мне очень хорошо знакомы. Это была французская униформа, и кровь, которой она была запачкана, красноречиво говорила о судьбе храбрецов, носивших ее. В этом несчастном городе одни неожиданности тут же сменялись другими». Он продолжал свой путь в направлении Кузнецкого моста, иначе говоря, в так хорошо ему знакомый французский квартал. Здесь его тоже ждало сильное потрясение. «Ведомый столь хорошо понятным желанием, я шел в квартал, в котором жил, но поначалу я не узнал ни улицы, ни дома, бывшие свидетелями моего ушедшего процветания. Мое жилище, построенное в глубине большого двора, сад и забор — все исчезло; их заменило новое строение, возведенное на проезжей части. Я сел на полусгоревший сруб и печально смотрел на происшедшую метаморфозу. Но пока мой взор напрасно искал предметы, которые столь отчетливо рисовала мне память, невольное волнение овладело мною, и я слезами отдал дань своим горестным воспоминаниям… Никогда еще печаль не была более оправданной и более глубокой! В сих местах, видевших прежде мое домашнее счастье, в местах, где я, уезжая, оставил семью, друзей и слуг, сегодня никто не вышел мне навстречу. Вокруг меня были одни лишь незнакомые лица, я встречал лишь равнодушные взгляды. Я был чужаком на самом месте моего былого очага!»
Возвращение в Москву оказалось по-настоящему болезненно для этого француза, все потерявшего в несколько дней. Переполняемый эмоциями и чувствуя страшное одиночество, он не знал, где ему найти душевную поддержку и хоть какую-то материальную помощь. Наконец, он вспомнил о приходе Сен-Луи-де-Франсэ и его кюре, аббате Сюррюге. «Мои дела требовали пробыть некоторое время в Москве, — рассказывал он, — и, не зная, где преклонить голову, я подумал о достопочтенном кюре французской католической церкви, г-не аббате Сюррюге.
Но увы! Жертва своего рвения к пленным и грубости нескольких негодяев, он сошел в могилу. Он не пострадал ни от грабежей, ни от пожара во время французской оккупации. Его дом, взятый ей под особое покровительство, напротив был гарантирован от любых покушений, но вскоре