Московские Сторожевые стр. 1
Часть первая
Смена караула
Первая четверть. А класс… Так, наверно, пятый.Сонная немка привычно листнет учебник.«Тема урока… не надо шуметь, ребята, —„Наши питомцы“…» И тут ты соврешь зачем-то.Ты не хотел. Просто ты отвечаешь пятым.Фраза готова: «Их нихт никаких животных».Будешь бубнить — как всегда второпях, невнятно.Только тебя вдруг под локоть толкает кто-то.Если точнее — как будто тычется носом,Преданно дышит и мокрою шерстью пахнет.Не дожидаясь немкиного вопроса,Ты говоришь, что есть у тебя собака.Ты называешь породу, окрас и возраст:Сладость вранья и его же запретный ужас.У Фомичевой — облезлая кошка Лора,А у Витька — хомяк. Ты, выходит, хуже?Но из мечты тебя воротят с размаху:«Пять, молодец, вот так бы, ребята, всем вам».И на Витьково: «Он врет про свою собаку!» —Немка ответит: «Зато он усвоил тему».Лживость пятерки и Витъкино: «Вот обманщик», —Выветрятся сегодня за школьной дверью.Чертова псина шагнет, несомненно, дальше.Будет с тобой всегда — ты в нее поверил.Это какой был год? Девяносто первый?Или, скорее, восемьдесят девятый?Немка сгорит от солнца, жары и нервовГде-то в Эйлате — она из репатриантов.У Фомичевой появятся грудь и дети.Толстый Бойцов — он в тот день заболел краснухой —Станет священником. Витьку ты завтра встретишь:Скажете: «Сколько лет?!» — не узнав друг друга.Всем невдомек — и церковным, и нецерковным, —Что на каких-то выбеленных просторахНемка, совсем без морщин, шебуршит попкорном,Бродят хомяк и облезлая кошка Лора.Ты попадешь туда лет через сорок девять,Въедешь в покой на слегка опоздавшей скорой.И неизвестно где тебя сразу встретятНемка, Бойцов и красивая кошка Лора.Ты их обнимешь, кого-то — рукой погладишь.И без команды к тебе подойдет собака.Шумно вздохнет, на плечах расставляя лапы.Ты пятиклассник, а им — не пристало плакать.1К шести утра кошка окончательно окостенела. Даже трогать было не надо — достаточно просто посмотреть. Но я все равно тронула. И позвала привычно: «Кис-кис… Софико, девочка моя… кыса-кыса-кыса-кыс». У Софико моей был такой вид, будто ее вырезали из бумаги — из плотной, рельефной фотографии, сделанной в тот момент, когда кошка кралась по наружному подоконнику. Значит, и не мучилась, не поняла ничего. Я коротко застонала, опускаясь на корточки, вытащила из кармана перчатки — опять непарные, одна ржаво-рыжая, другая серая в узорах. Снова потрогала. Оттащить пока не могла. Размотала платок — как знала, взяла ведь серо-белый, в узор из маленьких черных башен. Укрыла Софико — от усов до хвоста, еще и место осталось. Приподнялась, морщась. Спина ныла который день, а теперь и колени к ней добавились. Ничего-ничего, уже недолго осталось. Софико ушла, никто меня не держит, пора. На подол халата успела налипнуть мерзотная газонная земля. Под платком никто не шевелился. Пальцы жгло, жар: я сняла перчатки, зажала их в мокрой ладони. И пошла прямо под окнами к своему подъезду. За лопатой.
Хороший октябрь в этом году, мокрый, но теплый. Земля на клумбе послушно прогибается, комкается, как рыночный творог. Утро ясное и пока безлюдное. Кто в машину садится, тот по сторонам не смотрит, а собачники спят на ходу, держась за поводок так, будто он единственная нитка, связывающая их выморочную жизнь со сладким забытьем. Да и знают меня те собачники прекрасно. А кто не знает, тот не удивляется: ковыряется себе бабка в клумбе, видно, что-то сажает на зиму или выкапывает, вот делать нечего