Московский апокалипсис стр. 108
Верная казнь. Но я могу не подавать рапорт и замять этот случай.
— А что взамен?
— Я могу также передать вашу записку княгине. И даже… не уверен, что получится, но я попробую устроить вашу с ней встречу.
Ахлестышев вскочил со стула.
— Так вы мне действительно лгали! Вам известно, где она и что с ней! Молю вас, скажите!
— Всему своё время. Пока что вам надо думать, как спасти свою жизнь, а не как повидаться с чужой женой…
— Так что взамен?
— Взамен — услуга с вашей стороны. Я посажу вас в одну камеру с захваченным нами русским шпионом. Он отказывается отвечать на мои вопросы. Не пытать же мне офицера! Он, как и я, дворянин. Но мне позарез нужно узнать некоторые вещи.
— Что именно я должен выведать?
— Кто его агенты. Как именно резидент поддерживает связь с Кутузовым. И какие сведения он уже успел передать.
Ахлестышев скривился.
— С какой стати этот человек должен мне всё рассказать? Незнакомцу и совсем не патриоту. Вы переоцениваете мои способности к шпионству.
— Он откроется вам. Не сразу, но откроется. У вас наружность порядочного человека. И потом Ельчанинову — так зовут офицера — некуда будет деваться. Я просто не оставлю ему выбора. Ему нужно связаться со своими, а вы единственный русский в его окружении. И когда он узнает, что вас освобождают…
— Когда? — снова вскочил на ноги каторжник.
— А! Жить-то охота! Садитесь. До этого пока далеко — свободу нужно ещё заслужить.
— Хм… В таком виде, в вашем мундире вести меня в камеру нельзя. И где я арестован, тоже надо скрыть. Чтобы он поверил, меня надо переодеть в партикулярное платье. И сказать, что я взят в городе за болтовню или спекуляции.
— Молодец! — похвалил граф. — Вы уже начинаете думать, как лучше сделать порученное вам дело. Мне это нравится. Мы вас сейчас действительно переоденем. Штабс-капитану скажете, что вас взяли по подозрению. Ну, например, в нападении на солдата. Схожи по приметам. Но улики косвенные и вы надеетесь выкрутиться. Назовётесь своим именем. И вообще поменьше фантазируйте: Ельчанинов вас обязательно проверит. А он умный человек и почувствует ложь. Вас станут, будто бы, вызывать на допросы, запугивать. Но вы рассказывайте соседу, что позиции у следствия слабые и возможно ваше освобождение. А дня через два придёте в камеру счастливый и объявите: выпускают! Тут-то он и откроется… Ну, по рукам? Вы недавно кричали в этой комнате, что всё едино: ваши, не ваши…
— Хорошо, граф, я согласен. Но сейчас дайте мне перо и бумагу, я напишу Ольге Владимировне записку!
— Вот, извольте. И
давайте договоримся: вы помогаете мне, а я вам. И не обманываем друг друга.
— Эх, граф, — вздохнул Ахлестышев. — Ведь я же не дурак! И понимаю: как только я расколю для вас этого Ельчанова…
— Ельчанинова.
— Какая разница! Как только я сделаю своё дело, то стану вам более не нужен. И что тогда меня ждёт?
— А раз не дурак, думайте, чем ещё можете мне услужить. И продлить своё существование на этом свете. И вообще: не загадывайте далеко вперёд. Вы теперь не вольны в своих поступках. Всё, пишите записку, переодевайтесь и в камеру!
Когда Ахлестышев вошёл, Егор Ипполитович сидел и при свете огарка читал