Муж объелся груш стр. 162
не выпили, не похихикали глупо, сидя на диване в чужой незнакомой обстановке. Мы же еще не раздеты.
– Я не хочу ни вина, ни конфет, ни какой-то подобной ерунды. Я хочу, чтобы мы сразу пошли к тебе, – сказала я строго, без улыбки.
– Хорошо, – удивленно кивнул он, и я поняла, что попала в точку. Именно это он и собирался сделать, пойти и купить все эти атрибуты случайного секса со случайным партнером. Хорошо, что я успела ему помешать. Я хочу его, я знаю это совершенно точно, я чувствую это, когда смотрю на него. Мне хочется целовать его губы, перебирать пальцами его черные с проседью волосы. Меня не надо для этого кормить или поить, мне не надо рассказывать сказки. Я хочу этого добровольно, со всей ответственностью понимая, что я делаю, в какую пропасть лечу. Я готова к тому, что это ничего не будет значить. Мне действительно нужен он сам и сегодняшний вечер, мне наплевать на завтрашний день. И это тоже ново для меня. Я не знала, что я могу вот так, до дрожи кого-то хотеть. Я улыбнулась и снова отвернулась к окну. Он тоже замолчал, сосредоточившись на управлении в пробке. Мы выскочили из цепких липких объятий МКАДа, запруженного автомобилями. Дорога была больна, она страдала тромбофлебитом, но мы вырвались на полупустые улочки какого-то пригорода и в три минуты остановились около высокого дома-свечки.
– Это твой дом? – заинтересовалась я.
– Да, – кивнул он, и я сразу посмотрела на здание внимательнее. Мне хотелось бы больше знать о моем рыцаре, так что место, где он живет, могло бы рассказать о нем много.
– А на каком этаже ты живешь?
– На шестнадцатом, – ответил он, закрывая машину. – Тебе не холодно? Ты как-то слишком легко одета.
– Мне жарко, – отмахнулась я. – Ты сам выбрал этот этаж? Тебе нравится высота?
– Он был доступен. Я купил квартиру в ипотеку, так что мне не приходилось выбирать, – пожал плечами он. – Но если вдуматься, ты права. Мне нравится высота. Туда не доходят эти запахи, смог. Оттуда видны восходы и закаты. Но я не выбирал этого специально. Она – эта квартира – была дешевле из-за того, что последний этаж.
– Это было давно? – спросила я, заходя в подъезд.
Там, в будке с окошком, завешанным какими-то тряпками, сидела и жевала что-то старушка. На стене за будкой красками было выведено, а потом неловко закрашено матерное слово.
– Что?
– Ты ее покупал. Квартиру.
– Давно, – кивнул он, и в его голосе почему-то зазвучала грусть.
– Почему в наших подъездах обязательно должны быть матерные слова? У вас тут еще немного, а что делается в моем доме, ты не представляешь. Я никогда бы даже выговорить такое не смогла, а они пишут.
– Мне кажется, ты бы смогла все, что угодно.
– И материться? – улыбнулась я, заходя в лифт.
Бабулька вышла из будки и проводила нас долгим взглядом. Дверь лифта закрылась, но мы так и остались стоять молча, слушая гул турбины, поднимаясь вверх. Не подошли, не бросились друг к другу, даже не улыбнулись. Мы стояли и смотрели друг на друга, удивленные и испуганные серьезностью момента. Он явно чувствовал себя неловко без пакетов с конфетами и вином. Потом двери лифта открылись, мы вышли в