Муж объелся груш стр. 184
боком. Кашу на завтрак, разговоры о последних новостях. Что ж тогда? Может быть, ты бабник? Скажи, ты бабник?
– Определенно, я бабник. Какие еще варианты, – со смехом поддразнил меня он.
– Ни черта ты не бабник. Ты ревнивец и домосед. Как ты будешь тут сидеть, если я уйду? Один в пустом доме? Зачем ты хочешь, чтобы я куда-то там ушла? Разве тебе плохо с нами?
– Давай отложим этот разговор, – устало отмахнулся он. – Со временем все само встанет на свои места.
– Это точно, – кивнула я и больше не возвращалась к этой теме. Но где-то в глубине души я чувствовала, что совершенно не желаю никуда уходить. Ни в этом году, ни в следующем, никогда. Хочу остаться с ним, в его доме, нарожать ему кучу ребятишек, печь им всем пироги, на Новые года делать оливье и заливные, постареть и кряхтеть вместе, в окружении кучи внуков. Странные фантазии, да? Что делать, мысли неподвластны нам. И поверьте, я очень бы хотела, чтобы это было по-другому, чтобы я не придавала происходящему такого большого значения. Но, кажется, я полюбила своего любовника, не той детской испуганной любовью ребенка, который боится, что он не будет никому нужен, и больше всего на свете не хочет остаться один. Я любила мужчину, лежащего рядом
со мной, храпящего, если заложен нос, разбрасывающего носки, живущего в доме без занавесок. Я любила молчать, смотреть телевизор или, положив голову к нему на колени, глядеть на него снизу, как он листает журналы, те самые журналы, по которым я в свое время проходила курс молодого бойца автомобильного фронта. Теперь я уже могла считаться заправским автодилером. И залихватски бросаться фразами типа «движок тут не самый мощный, но зато вариатор покрывает провалы в мощности, очень экономичная штука. И бензина жрет меньше». Да, много воды утекло. Я подумывала пойти на курсы управления, чтобы, как выражается Федор, было куда развиваться. А пока… пока наступал Новый год.
К празднику я потратилась и купила-таки три комплекта занавесок, недорогих, но очень милых, на три окна. Тонкий тюль не мешал видеть город и летящие облака, а яркие шторы моментально оживили комнаты, сделали их уютными. Я самолично подвешивала их к крючкам карниза, стоя на шаткой конструкции из столика, стула и табуретки, а Федор взволнованно бегал вокруг меня и ругался:
– Зачем же это? Я бы сам. И вообще, это же дорого. Я не столько тебе плачу, чтобы ты тут швырялась деньгами. Ой, ты пошатнулась.
– Лучше бы подержал табуретку. А то и вправду упаду. Что-то у меня голова кружится, – пожаловалась я. – Нельзя стоять столько, задрав голову.
– Так слезай!
– Ага, щазззз! – фыркнула я. – Я уж их все развешу.
– Только я тебе отдам за них деньги. Сколько это стоило?
– Три с половиной шекеля. И четыре тугрика.
– Насмехаешься? – разозлился он. – Ну-ка, слезай!
– Слезаю, – вздохнула я. – Закончила. Ну, скажи, как тебе? Каково? Хорошо?
– Хорошо, – кивнул он, с весьма согревшим меня восторгом глядя на результат моих усилий. Комната, бывшая до этого холостяцкой берлогой, с белыми стенами, стенкой и серым диваном, вдруг озарилась отсветами красной, чуть блестящей, расшитой синим узором ткани, красиво подобранной и привязанной к стене витыми помпонами. – Так сколько?
– Это подарок на Новый год. Ой,