Муж объелся груш стр. 187
сердце болит. С вами тут в могилу сойдешь, – принялась вздыхать мама. Я против воли включилась:
– Может, выпей таблетку? Или, хочешь, я приеду и отвезу тебя в больницу? Какое у тебя давление?
– Ничего мне не надо, – патетично закончила мама, выдержав паузу. Я стояла перед телефоном с открытым ртом, не зная, что сказать. – Ну, что молчишь? – вполне бодрым голосом спросила мама. – Ты тут?
– Я тут. Знаешь, мам, теперь мне очень плохо. Ты разрываешь мне сердце. Хочешь, чтобы я вернулась домой? Ты готова принять на себя ответственность за это? Я буду несчастна. Ты готова к этому?
– Что ты несешь? – забеспокоилась мама.
– Тебе правда
так плохо? Правда из-за меня? Потому что я живу так, как считаю лучшим для себя?
– Да я просто хотела позвонить и поздравить тебя. Не надо превращать все в драму! – возмутилась мама, но меня уже было не остановить. Словно меня подключили к водопроводу, я заревела и ревела прямо маме в трубку, рассказывая ей, каково мне слушать эти ее упреки. Каково мне жить здесь, зная, что вся моя семья меня ненавидит и осуждает. И что, если она хочет, я могу приехать к ним, похоронить себя заживо, но пусть она имеет в виду, я буду плакать все время, без остановки.
– Господи, Маруся, что с тобой! – испугалась мама. – Я нормально себя чувствую, можешь никуда не приезжать. Похоронить себя – что ты несешь?!
– Ма-ам, почему ты меня больше не любишь! – ревела я, не в силах остановиться. Плакать было даже как-то сладко, я вздрагивала и размазывала слезы кулачком, как в детстве.
– Я люблю тебя. Я не хочу, чтобы ты себе испортила всю жизнь.
– Но я уже все испортила! С этим Денисом проклятущим. Почему ты не хочешь меня понять? Я… мне тут хорошо! – всхлипывала я. – Почему ты его называешь тем мужиком? Ты его совсем не знаешь, его зовут Федор, он хороший.
– Маруся, я не хочу о нем говорить. Может, ты успокоишься?
– А ты… ты перестанешь меня во всем обвинять?
– Да в чем? Ни в чем я тебя не обвиняю, – призналась мама. – В конце концов, это твоя жизнь.
– Да уж. Моя чертова жизнь! – еще горше зарыдала я.
В этот момент, видимо от невозможности проводить через себя столь сильный и дурацкий эмоциональный поток, мобильная связь отключилась, и мама пропала в трубке, оставив меня посреди комнаты, зареванную, в одиннадцать вечера. Новогоднего вечера, между прочим.
– Нет, ну это какой-то просто кошмар. Ты не должна была отвечать. Что она делает? Хочет, чтобы ты с ума сошла? Или сидела под ее юбкой всю жизнь? Ты же взрослая женщина и имеешь право делать все, что тебе вздумается.
– Да-а, – ревела я.
Федор растерянно посмотрел на меня, на мою истерику, на тушь, размазанную по лицу, потом вздохнул, подошел к новогоднему столу, налил мне стопку коньяку, заставил выпить.
– Пойдем.
– Куда? – всхлипнула я.
– Умоемся, девочка моя, – ласково улыбнулся он. – Краситься придется заново.
– Опять перевод макияжа? – сквозь слезы я попыталась ответить ему улыбкой.
Улыбка получилась так себе, но Федор взял меня под руки и отвел в ванную, где забрал у меня из рук телефон, положил его на зеркало, а потом долго меня умывал, посадив к себе на колени, как