Музей революции стр. 186
Наполнил половину толстостенного стакана и вышел прогуляться перед сном.
Директор шел через Приютино, дыша беспечным мартовским воздухом и прикидывая, сколько нужно будет высадить картошки. Сам себя одергивал, ну хватит, хватит. И никак не мог остановиться, все продолжал подсчитывать убытки и доходы. По кромкам крыш акульими зубами торчали сосульки. Вообще-то плохо, что торчали: не в порядке теплоизоляция. Но директор приказал себе не думать о хозяйстве; он с наслаждением сколол кусок сосульки — и бросил в чересчур густую шоколадницу. Острый лед постукивал о стенки толстого стакана, и ликер казался не таким противным.
Пока он валялся в больнице, усадьба пожухла, как внезапно брошенная женщина. Мирные узбеки и киргизы стали попивать и распустились; они растерянно бродили по аллеям, ощерившись, но ожидая ласки. Молоденькие экскурсоводши опасались выходить по вечерам. Только лишь Тамара Тимофевна, бывшая помощница епископа, бесстрашно шла наперерез рабочим; ее любимая эрделька Люся отличалась бойкостью необычайной, и, натягивая поводок, волокла хозяйку за собой — туда, где расцветали сочные чужие запахи.
Однажды им наперерез рванулся симпатичный дворник. От Курманбека разило дешевой водкой и маринованной репой, которой питались киргизы.
— А это у тебя какой собачка? Сучика?
— Сучика, сучика, — ответила Тамара.
Она была уверена, что эрделька рванет поводок и потащит ее дальше. Но предательская Люся стала с любопытством нюхать ноги дворника.
— А это, как ее мальчик называется русски? ну, у которого?
И добродушный дворник изобразил причинное место.
— Мальчик называется кобель.
— Кобеель? А это место как у него называется?
Курбанбек опять подвигал локтевым суставом.
— Да ты сам прекрасно знаешь.
— Неет, не знаю. Мне русски никто не говорит.
Пододвинулся к Тамаре и стал улыбаться еще ласковей.
— Ну, кто-нибудь другой пусть объяснит.
— Неет, ты скажи.
Еще полшага к ней навстречу; саму готовность с ним поговорить Курманбек счел достаточной причиной, чтобы начать обниматься.
— Тьфу, нечисть, иди отсюда, проспись!
— Что проспись, зачем проспись, Курманбек один!
Теперь усадьба оживает. Потихоньку. Хотя на ткацкой фабрике простой и в гостиницу почти никто не ездит, зато восстановилась винодельня, распаханы прилегающие земли, купленный им тракторок фурычит. И плодоносит их фруктовый сад — ночью в урожайный год бывает слышно, как падают тугие яблоки, круглым лбом о глухую землю. Весной в закрученной коричневой листве валяются прошлогодние окатыши, иссиня-черные, бордовые; одни похожи на пожухлые сливы, другие на помидорины, сначала подгнившие, а после этого окаменевшие, с промятой твердой коркой.
Киргизы прекратили куролесить, снова стали добрыми и работящими.
2Как только болезнь отступает, все сразу становится в радость: и жидковато-желтое пюре со скользкой говяжьей котлетой, и пахнущий лекарствами чай, и возможность помочиться стоя, без свидетелей, когда никто не прикасается к промежности холодными руками. С костылем подмышкой неудобно мылить руки, но после многомесячных подвесов, даже это неудобство было незаслуженной удачей — самостоятельно, в вонючем туалете, возить в ладонях раскисшее мыло.
— Так, больной, уступите хирургу.
Одной рукой сдирая зеленую маску и другой расстегивая брюки, к раковине подбежал пожилой невысокий доктор; вывалил в нее свое хозяйство и, облегчился, молитвенно подняв глаза.
— Фуу, — сказал хирург, передернув плечами. — Успели.
Заметив изумленный взгляд Саларьева, он проворчал: доживете до моих лет, поймете, что