Музей революции стр. 206
пекло. Школа продышалась георгинами и астрами. Думать не хотелось. И в середине сентября я схватил свою первую пару.
Бабуля была во дворе, шумно стирала в железном корыте; подсиненная пена слетала на зеленую акацию, сверкала. Дед шуровал в столярке; слышно было подвывание токарного станочка, зубовный скрежет напильника по металлу, через щели доносилась горечь дешевого табака и черный запах горелой газеты.
— Пришел уже, Пашуня? борщик разогрею, вот сейчас, развешу только... Какие отметки принес? …И пампушечку.
Как же не хотелось признаваться! На юге в это время — рай. Теплая земля ночного цвета: горками лежит последняя подгнившая шелковица, город пахнет рыжим абрикосовым вареньем. Осы уже ленятся взлететь и толкутся на уровне живота. Куры дерзко вскрикивают, но смущаются и глупо, по-старушечьи, бормочут; индюк у забора вздувает под носом пузырь, как в игрушке уйди-уйди; от сарайчика веет разогретым толем, а из кустов крыжовника в тени — сырой прохладой. Хочется жить, всегда — как сейчас, чтобы ничего-ничего не менялось! внизу живота холодит и сжимается счастье! и вот так, поперек восторга — раз, и сказать, что я не смог ответить про бином?
И все-таки я сказал.
— Плохо, бабуля. Банан.
— Тю! Я не пóняла.
— Пару схватил. Двойку. У математички.
Она распрямилась; хрустнули старые косточки, охо-хо.
Я думал, меня отругают, накажут: я двоек до сих пор не получал. Но бабушка молчала и смотрела, ничего не говорила. Ее большие серые глаза навыкате покрылись толстой влажной пленкой — так выглядят полупрозрачные медузы; все же она держалась.
— Я всю жизнь библиотекарем. Медные деньги, ну да, но люди приходят, читают. А ты что ж, в отца? В отца, да? скажи? Хочешь в порту слесарить? Забивать козла по вечерам? Жить неинтересной, несолидной жизнью?
Наконец она заплакала и вся заколыхалась.
Мне ее стало так жалко, так жалко, что я решил: ну больше никогда.
Ровно через месяц я слупил банан по природе.
Как мог, я затягивал время. После школы, сбросив форменную курточку, поиграл с пацанами: деревянной битой лупил по скошенному краю чики, похожей на кусок учительского мела. Чика подскакивала; надо было слету засадить ее как можно ближе к центру нарисованного круга. Пропустив обед, сгонял на набережную, попрыгал с камней, рискуя раскурочить голову о подводные плиты. И все-таки в конце концов пришел домой.
Мне повезло. Бабули не было. Но были зеленые щи. А к ним полагалось холодное яйцо, накануне сваренное вкрутую. У пацанов считалось, что горячий белок забирает чернила, они остаются на нем, как на пресс-папье с промокашкой; в школе все про это
знали, но пока никто не пробовал. Я разогрел яйцо в кипятке, очистил; покатал по двойке в дневнике — без результата, только мокрое пятно и тонкие ошметки мутной пленки. Надавил посильнее, и понял, что бабуля стареет. Яйцо слегка недоварилось. Желток протек, страница стала липкой.
Я в ужасе выдрал страницу, скомкал, выбросил в ведро. Вопрос: зачем я это делал? Ответ: не знаю. Все страницы дневника были пронумерованы; так велели на родительском собрании. После шестой теперь шла девятая. Я вооружился ластиком и красной ручкой, стал переправлять нумерацию — насквозь. Дошел до двадцать третьей, пролистал, поглядел на кривульки и следы подтирок, бросил это дело,