На корабле полдень стр. 196
когда был кадетом, считал, что если война и случится, то между Россией и какой–нибудь другой земной директорией, а уж никак не между Объединенными Нациями и клонами!)
А вот когда о военно–прикладной теологии рассуждает человек, который в открытом космосе самолично болтался в одном скафандре, без особой надежды на спасение, человек, потерявший любимую… В общем, я вам советую прислушаться.
Возвращаясь к «трешке», скажу: я надеялся, что Бог уж как–нибудь там устроит. Всё равно мы, пилоты Российской Директории, аномалиями Глагола управлять никак не умеем.
…Атмосфера.
Парсер рапортует о повышении температуры.
Лобановский – чисто от нервов – несет какую–то чушь.
Мы движемся под непривычно острым углом к вертикали. Это, ясное дело, чтобы как можно меньше пробыть в возможной зоне поражения неприятельских огневых средств.
Самое обидное, что, по данным наших радаров, в радиусе ста километров активности противника нет!
Конечно, Глагол планетка непростая. На ней легко представить такие аномальные зоны, в которых не то что десяток паладинов, а целый астрофаг останется невидимым для радаров.
Но все–таки что–то свербит, что–то нашептывает мне: «Скорость можно было бы и сбросить… Лететь нормально, без выпендрёжа…»
Я волевым усилием заставляю внутренний голос заткнуться. И придерживаться плана, предложенного Дофиновым.
Температура на передних кромках крыльев моей машины доходит до круглой цифры – 1200 градусов по Цельсию.
Мой «Орлан» на глазах превращается в аэрогриль…
Как назло, под нами сплошная облачность.
Облака – вещь совершенно обычная и вездесущая на землеподобных планетах. Но здесь, на Глаголе, насколько я помню, облака встречаются только по периметру Котла. И более нигде.
Наша же точка назначения лежит в трех сотнях километрах к западу от этого исполинского провала, у истока реки Стикс–Косинус. Так что облака эти уже сами по себе – атмосферная аномалия, и легко заподозрить, что под ними скрывается аномалия наземная.
Не спрашивая лишний раз у Дофинова, самостоятельно связываю темную облачную кляксу с тем самым гравимагнитным стационаром, также известным как «трешка». (Вскоре окажется – связал правильно.)
Входим в облако, с оглушительным ревом кромсаем его раскаленными ножами наших крыльев из жаропрочного макрокомпозита Т–2.
Еще мгновение – и бескрайнее рыжее плато Глагола бросается прямо в лобовое стекло моей кабины.
А по самому центру, там, где горит оранжевая хризантема плазмоида вокруг носового обтекателя – аномалия. Призрачное золотистое сияние растекается змеистым муаром от багрово–черного центра к нежно–голубым краям.
Чем–то аномалия напоминает шляпку трайтаонского сумчатого гриба (есть там такие, их передачи про природу любят, потому что они вроде как живородящие, что среди грибов, мягко скажем, нечасто встречается). Но скорость наша настолько велика, что ни насладиться мрачным великолепием зрелища, ни даже впечатленно ахнуть я не успеваю – шутка ли, пять километров в секунду!
Секунда и… бам!
Я в полнейшем изумлении наблюдаю клубы пыли за бронестеклом кабины.
А в этом пылевом облаке лежит мой «Орлан»… Лежит на поверхности Глагола!
При этом мы находимся в состоянии невесомости! Его ни с чем не спутаешь!
– Едрёна матрёна, – ахнул я.
– Не говори, командир… Я сам охренел, – это был Цапко.
– Напоминает аттракцион «Парашютист», я его в детстве любил, – трещал Лобановский. – Там, на вышке, тебя сталкивают в вертикальную шахту, как есть, без парашюта. И создают противоток