На перекрестках фэнтези. Сборник фантастических произведений стр. 423
— как всегда, я сам.
Я никогда не верил чудесам, и не поверил в то, что избран роком, судьбою иль Аллахом…
Небеса пусть судят по делам — не по слезам, что льет клепсидра лжи…
Лжи и порока.
МУДРЕЦНе считай человека мёртвым, пока не увидишь его труп. И даже тогда ты можешь ошибаться.
Я был беспечен и глуп.
После того как погиб мой ученик, бывший почти что моим сыном — тот, кого история знала под именем Артура Пендрагона, — я презрел древние законы и открыто занялся колдовством.
Люди верят, что когда-нибудь Артур вернется с волшебного острова Авалон, где спит беспробудным сном и медленно излечивается от смертельных ран. Они верят, что в тот час, когда Логрии (или всему миру) понадобится спаситель, Артур придет и все уладит.
Они жестоко обманываются.
Артур не вернется. Нет возврата с Серых Равнин.
Для таких, как он, нет.
Ведь Артур прежде всего дитя Закона. Он принес Закон жестокому миру, он укреплял этот Закон всю свою жизнь — и ради окончательного торжества Закона он пожертвовал самой жизнью. Жертва была принята благосклонно, Закон торжествовал, а Артура больше не было среди живых.
И никогда не будет, даже если миру будет угрожать гибель. ТАКИЕ жертвы окончательны. Его не возродит живая вода или кровь Распятого, которого называют также Спасителем; для кого-то Он, быть может, и Спаситель, но не для меня. И не для Артура.
Это известно немногим.
От Нимье и Морганы, будь прокляты их чёрные сердца, я сумел-таки скрыть эту тайну. Вивиана… очаровательная моя искусительница, ты также не смогла узнать правды. Не хватило опыта.
Правду знали Ланселот и Гвиневер. Они винили в происшедшем лишь себя, свою преступную любовь, которая, по их мнению, и заставила Артура сделать последний шаг. Я не разубеждал их, потому что не так уж они были неправы. Однако помешать им свести счеты с жизнью я был обязан. Потому что Любовь — это тоже сила, и гораздо более могучая, чем Закон. Или, коль уж на то пошло, Хаос.
Или Смерть.
Будь на земле кто-то, кто действительно любил Артура, а не боготворил его как воплощение Закона Красного Дракона, принесшего в мир хаоса и насилия Порядок и Справедливость…
Но даже я — сейчас я могу это сказать, хотя и с немалым стыдом, — даже я видел в Артуре не человека, а то, что сделала моя магия за девять месяцев до рождения мальчика, единственного сына Утера Пендрагона и Игрейны, герцогини Корнуолла.
Я видел в нем Закон.
Орудием Закона был именно Артур,
а не его знаменитый меч Экскалибур — последний, выкованный в запретных для людей пещерах Камбрии самим Ильмариненом, был лишь оружием, окружённым ореолом безличной силы, силы, которую только истинный хозяин этого меча мог направить в цель…
Но довольно. Я и так сказал слишком много об Артуре Пендрагоне, умолчав о себе.
Я всегда был в тени, на заднем плане. Разумеется, я не скрывал своей роли в воспитании Артура или в управлении страной, ведь Артур взошел на трон Логрии четырнадцатилетним… Однако, как это и должно было быть, основная роль отводилась не мне, а ему.
Опять.
Нет, я знал давно, ещё до рождения Артура,