Наложница фараона стр. 221
тогда пел без малейшего напряжения; пел, как дышал, — совсем легко, будто это всегда была его суть и наконец мог он излить душу вольно и свободно, ясными словами и протяжной и звонкой мелодией души…
Раббани начинал:
В дорогу пора поднять верблюдов, сородичи!
Я больше теперь не ваш, примкнул я к семье другой!
Андреас подхватывал с силой звонкой, Раббани легко смолкал и Андреас пел один:
Готово уж все к отъезду: седла подвязаны,
Верблюды навьючены, и путь озарен луной.
Я жизнью твоей клянусь: найдется убежище
Тому, кто уходит в путь один в темноте ночной —
Не тесно ведь на земле тому благородному,
Кто, слушаясь разума, от злости бежит людской.
С другими я породнился: с волком стремительным,
С пятнистым гепардом и с гиеной хромой.
Не бросят они меня, злодейства простят мои
И тайны они хранят, не выдадут ни одной!
Заменят мне тех, кто платит злом за мое добро
И в близости с кем не видно радости никакой.
Еще три друга есть у меня: сердце горячее,
Да белый отточенный меч, да желтый лук с гладкой спиной,
Увешанный ремешками для украшения,
Звенящий, с длинною шеей, с тетивою тугой.
И гордой душе моей позора не вынести
От дела постыдного я взор отвращаю свой!
Под голову руку я кладу исхудалую
Как будто игрок расставил кости перед игрой.
И если ты, любимая, недовольна мной,
То сколько веселых дней я прежде провел с тобой!
И как лихорадка не отлипнет возвратная
Заботы тяжелые все вяжутся вслед за мной.
Я прочь отгоняю их — они возвращаются,
И сверху, и снизу подбираются чередой.
Но тело свое укрыл я одеждой терпения,
А вместо сандалий мне служит рассудок мой.
Я шел сквозь пустыню, а со мною попутчики
И стужа, и дрожь, и страх, и ливень, и мрак ночной.
Я вдовами делал жен, и я сиротил детей,
Но сам оставался цел, укрытый ночною мглой.
И сколько бывало дней: от зноя дрожит простор,
Бока обжигают змеи в жаркой пыли сухой,
А я подставляю прямо солнцу свое лицо,
Прикрытое кое-как тряпицей совсем плохой
И длинными волосами — ветер подул на них
И вскинул волною черной над моей головой.
И вшей не ищут в моих волосах пальцы твои.
И пусть я такой, но я свободный, и я живой.
А сколько пустынь огромных, гладких как новый щит,
Покров их разостланный не тронут ничьей ногой
Прошел я без страха целиком из конца в конец:
Взбираясь на скалы и дорогой идя прямой.
И черные козы долго бродят вокруг меня
Монахини в длинных платьях, там, на тропе крутой,
А ночью затихнут, по соседству пристроятся,
Как будто я их вожак, вернувшийся к ним домой…
Так пел часами…
А когда его песня кончалась, вступала Сафия:
Лейте слезы, мои глаза, лейте слезы о нем,
Пусть жемчужины слез текут на платье дождем.
Я вспоминаю тебя, когда спускается ночь,
И сердце ноет мое, горит — пылает огнем.
Ты голодных кормил, нищих ты оделял,
С бездомными бедняками ты делился своим жильем.
И мы с тобою вдвоем, две ветки, рядом росли,
Две на одном стволе, на высоком пышно цвели.
Поили нас корни дерева прохладной чистой водой,
И ветер листья качал,