Наши в космосе стр. 609
человека, о перестройке, как всегда, а Надя хохотала непрерывно. Как сумасшедшая. И только Любаша молчала. Она-то лучше других понимала, чем все это может кончиться.
Однако никакие мрачные предчувствия уже не имели значения, потому что мы снова были пьяные и нас ждала вторая ночь наслаждений, а за ней третья, четвертая…
— Мальчики! — кричит Верка, и язык у нее слегка заплетается. — А вот представьте себе: здесь, прямо в рубке появляется не какой-нибудь там паршивый начальник эротической службы, а сам Купидон, Эрот, собственной персоной.
— Это такой, что ли, мальчонка с крылышками? — проявляет эрудицию капитан Дима.
— Это он когда-то был мальчонкой, — возражает Верка. — а теперь это такой крепкий добродушный старикан с окладистой бородищей…
— И вот с такою штукой по колено! — добавляет, хохоча, Наденька.
— Да, — сразу соглашается Верка, одобрительно хрюкнув. — Вы представьте: он входит сюда, к нам. Бог любви…
— Ваши действия, мальчики? — неожиданно спрашивает Любаша по военному быстро и строго.
— Ну, это элементарно, — говорю я. — Мы строимся в шеренгу… Равняйсь! Смир-на! Равнение на-а… средину! И гаркаем дружно, как один: «Здравия желаем, товарищ Эрот!»
Лирический отчет № 2— Эдичка, козлик мой! — пропела Любаша сладким голосом. — сделай мне водичку погорячей. Я с вашим терморегулятором никак не научусь управляться. А ты умеешь. Слышь, Эдичка!
Мокрая Любаша стояла в дверях моей каюты, кокетливо обвернувшись полотенцем, которое закрывало ей не больше полутора грудей, и максимум две трети живота. А я только еще продрал глаза, был размягчен, ленив и нежился под одеялом.
— Ну уж нет! — отозвался я, зевнув. — так просто я ничего делать не буду. Ты сначала станцуй!
И присев, я стал устраиваться поудобней, как зритель в кресле, кутался поплотнее в одеяло, подбирал под себя его края.
Любаша состроила недовольную рожицу, но потом грациозно перешагнула через комингс (никогда не понимал, какого хрена на звездолетах делают комингсы — потопов-то у нас не бывает!) и картинно вытянувшись передо мной по стойке смирно (при этом полотенце продолжало прикрывать лишь половинку одной груди и максимум шестую часть низа живота), потребовала:
— Музыку давай!
Я дотянулся до дистанционника, валявшегося на тумбочке, и хотел врубить по ящику столь полюбившийся нам круглосуточный музыкальный канал. Однако канал откликнулся бледно-розовым мерцанием экрана и гробовой тишиной.
— Тьфу ты, елки зеленые! — обозлился я. — Вся техника сегодня против нас!
И включил маленький плейер с каким-то замшелым шлягером типа «Уведу тебе с орбиты, уведу в далекий рейс!..» Это пела в свое время знаменитая советская группа с жутко неблагозвучным названием «Коллапс звезды».
Однако замшелость шлягера Любашу мою нисколько не смутила. Она изобразила такой изысканный стриптиз, используя в качестве атрибута одно-единственное полотенце, что увела меня с орбиты в безумно далекий рейс, и я, конечно, тут же проснулся, и в душ ее отпустил далеко не сразу, точнее вообще не отпустил — мы туда вместе пошли.
А вода действительно даже при максимальном нагреве текла еле теплая, противная, как остывающая кровь. (Фу, какое неаппетитное сравнение подвернулось!). Я заглянул в регулятор. Ага! Так и есть.
— У тебя спички не найдется?
Если бы Любаша понимала по-болгарски, она бы ухохаталась от моего вопроса. Я однажды общался с болгарскими конструкторами на Габрове-36, и наслушался от них достаточно, что такое «пичка» и что такое «не с пички».